Мы остановились в тихом Дорсодуро на Калле Росси. Квартира выходила окнами во внутренний двор с одиноким пожелтевшим деревом. Владелица квартиры, француженка, полюбила когда-то своего будущего мужа, венецианца, и любовь навечно наделила ее правом собственности на Венецию. Обзорная экскурсия была краткой, во время инструктажа хозяйка касалась ладонью стеклянной поверхности стола, и перед тем, как распрощаться с нами, протерла стол тряпкой, предварительно побрызгав полиролью, – призрачный отпечаток исчез.
Этажом ниже жила семья, незримо лаяла собака, бегали по квартире дети, их быт был обозрим с улицы. Казалось, что все мы здесь обосновались надолго, но нас ждала судьба стертого со стола отпечатка ладони.
Утро начиналось с гула колоколов, казалось, что через сон идет залитый солнцем человек и бьет огромной медной ложкой по огромной медной тарелке. Вода в каналах – масляная, молочно-изумрудного цвета, без дна – пахла сырыми грибами, прелым мхом. Ноябрьское солнце светило, как сентябрьское, и на изнаночной арке моста зигзагами вспыхивали солнечные молнии.
Изредка проходили пожилые итальянцы в мягких туфлях, замшевым эхом отзывались их шаги. Через мост проплывали лодки, оставляя после себя пенный след, ползший по воде, как стрелка по капроновому чулку. У понте деи Пуньи с двух барж торговали овощами и фруктами; на длинном парапете худой, полуразрушенный жизнью старик с усами Сальвадора Дали каждое утро раскладывал книги, не пользовавшиеся покупательским спросом. Старик и сам охотно пренебрегал ролью продавца, покидал свой пост и шел в бакаро за очередным бокалом апероля шприца. Старика сопровождал пес. И оба они были неизменной частью ведуты, как мост и церковь Сан Барнаба напротив, но, в отличие от церкви и моста, их виды не затрагивали вечность.
В тусклом бакаро мы брали эспрессо, домашнее вино, местную фрикадельку на желтом топленом сыре, или чикетти с паштетом из вымоченной в молоке трески с зелеными кольцами сладкого лука, или чикетти с красной смородиной на творожной рикотте и снова выходили на солнце, садились на ступеньки моста – последние три в темно-зеленом водорослевом налете – и молча ели.
Площадь рядом с церковью Сан Николо деи Мендиколи с трех сторон окружена каналами с переброшенным к монастырю Святой Терезы маленьким кирпичным мостом. Красные лавочки под легкой тенью платана. Колонна с бескрылым львом. Приставленная к церкви короткая кампанила с часами, портик с железной оградой, служивший приютом на ночь для «униженных и оскорбленных». На фасаде церкви обезглавленные временем фигуры святых синхронно прижимали к груди мраморные ладони.
На площади пожилая итальянка выгуливала семейство коричнево-рыжих суссекс-спаниелей разного возраста. Когда собаки справляли малую нужду, женщина распевчато-монотонно хвалила их:
Я представляла, что собаки – это заколдованные злой ведьмой муж и дети итальянки, и она просит своего постаревшего мужа: «Вернись ко мне, превратись в человека, ведь нам так мало осталось прожить здесь, на земле», и никто вокруг не догадывается о страшном несчастье, постигшем их семейство посреди солнечного венецианского дня.
На фондамента Дзаттере-ай-Джезуати есть кафе-мороженое Nico. Внутри кафе – витрина с разными сортами мороженого, чикетти, бутербродами, снаружи – столики с видом на серо-голубые воды пролива Джудекки.
Я всегда заказывала один и тот же десерт – мороженое пралине в сбитых сливках, и мы садились за один и тот же столик – самый ближний к лагуне. По террасе ходили голуби, а по проливу плыли пятипалубные корабли, две-три чайки ждали гастрономических пожертвований.
Однажды я зашла внутрь кафе, дверь в поварскую была открыта, включенное на полную громкость радио транслировало эстрадную итальянскую песню о море, и повар, большой кудрявый мужчина, подпевал певцу красивым сильным голосом, поливая шоколадом десерты из мороженого.
Повар пел, забыв обо всем, и мне казалось, что я вышла из джелатерии на залитый солнцем пляж и вокруг ничего больше – солнце и море, солнце и море.
Он заметил меня, улыбнулся, я помахала ему рукой. Мы еще раз улыбнулись друг другу, и я вышла на улицу.
Я хотела ему сказать: вы подарили мне счастье, – но почему-то не сказала.
А были еще два старика. Мужчина и женщина. Они сидели рядом, но все же порознь, пили кофе. У нее большая чашка, а у него крошечная.
