Та взревела от боли и дернулась назад. Вместо крови из-под одежды посыпался пепел – он взвился в воздух, точно стая мух, и осел на цветы удушливым туманом. К горлу тут же подкатил ком, я сильно закашлялась, глаза защипало, а на губах появился соленый привкус слез. Тацуми и Дайсукэ зашатались, морщась и закрывая лица рукавами, а вой демоницы сменился пронзительным воплем.
– Больно! – воскликнула она сквозь всхлипы, разрывая кимоно когтями так легко, будто оно было бумажным. – Боль не проходит! Я больше ее не вынесу! – Новый всхлип – и она опять бросилась на Дайсукэ и Тацуми, обнажив когти. Я тут же упала на колени и сорвала цветок в надежде, что толпа иллюзорных Дайсукэ и Тацуми на время запутает великаншу – тут-то настоящие ее и прикончат, – но стоило ирису отделиться от дна пещеры, и он осыпался пеплом мне на ладонь, а потом обернулся черной пылью.
Истошно завопив, демоница набросилась на Дайсукэ. Аристократу чудом удалось пригнуться и отпрыгнуть в сторону, но великанша успела зацепить его волосы, и несколько светлых прядей, метко рассеченных пополам, упало на землю.
– Злодей! – крикнула ему демоница. – Изверг! А я любила тебя! Я все тебе давала!
Она снова бросилась в атаку и почти схватила Дайсукэ когтями, но тут воздух рассекла стрела и вонзилась ей в шею. Великанша скривилась, пошатнулась, а потом с очередным яростным воплем замахнулась на аристократа когтистой рукой. На этот раз он не отскочил. Лезвие меча сверкнуло, ударило демоницу по рукаву и перерубило запястье. Из раны опять посыпался черный пепел, а великанша нетвердо шагнула назад, заголосив еще истошнее, чем прежде. Потом я уловила краем глаза промельк черноты где-то сбоку – это Тацуми, увернувшись от когтей, подбежал и вонзил Камигороши демонице в шею, под самой маской, и провел лезвием вверх, так, что меч распорол голову надвое. Маска слетела и упала в цветы.
Демоница издала душераздирающий предсмертный вопль, от которого задрожала вся пещера, и рассыпалась черным пеплом. Я зажала нос и рот рукавом. Пыль, пролившаяся сверху темным дождем, окутала все кругом, легла на цветы, попала даже в глаза, и их мучительно защипало. Демоница исчезла, и повисла тишина, нарушаемая только оглушительным стуком сердца, отдающимся в ушах.
Тацуми и Дайсукэ убрали мечи в ножны и кивнули друг другу в знак уважения. Черная пыль успела припорошить и их. Суюки, о которой все на время позабыли, спустилась к нам. Ее глаза на прозрачном лице испуганно округлились, в них читался неподдельный ужас. Она смотрела туда, где мгновение назад стояла кидзё, а теперь висело облако пепла.
– Она… погибла? – шепотом спросила девушка.
Я осторожно отняла рукав от лица.
– Кажется, да, – пробормотала я в ответ. Глаза у меня слезились. – Видимо, об этом меня и предупреждал Кирин, – прошептала я, стирая последнюю слезинку. – О скорбном духе, который прячется на этом острове. Почему же бедняжка никак не могла покинуть этот край? Тацуми-сан?
Тацуми, аристократ и ронин присоединились к нам. Вид у всех был уставший, на лицах темнели пятна сажи, Окамэ стиснул зубы, точно пытался спрятать свои чувства. Даже в позе Дайсукэ, в его мрачно поджатых губах читалось напряжение.
Тацуми потер глаза.
– Не знаю, – признался он. – Я такого прежде не видел. Обычно женщины, которые превращаются в кидзё, состоят из плоти и крови, совсем как живые. Но это точно был дух. Может, это рэйки – демон, который уже умер, но так одержим местью, что не может вернуться в Дзигоку и переродиться.
– Как бы там ни было, этой твари больше нет, – вмешался Окамэ. – Ох и не понравился ты ей, павлин! – добавил он, покосившись на Дайсукэ. – Признавайся, ты, часом, не злил демонов в прошлой жизни?
– Ничего об этом не знаю, – отозвался аристократ. Его голос, всегда такой спокойный, едва заметно дрогнул. Он поморщился, закрыл ладонью глаза. Окамэ взглянул на него с тревогой. – Прошу прощения, – сказал Дайсукэ. – От аромата этих цветов мне сложно сосредоточиться. Боюсь, если мы тут останемся, я скоро начну позорно рыдать. Думаю, можно продолжить путь, раз духа мы победили.
– Вот только… – Суюки робко огляделась. – Я слышу… как она плачет.
Мы затихли и похолодели. По цветочному ковру вокруг нас и впрямь гуляло эхо всхлипов. Деревянное святилище у дальней стены занялось зловещим алым сиянием. Черные кусочки пепла и сажи потихоньку поднялись с лепестков ирисов и закружили в воздухе. С каждым мигом этот вихрь становился все плотнее, все темнее. Белая маска театра но, покрытая трещинками, но по-прежнему целая, поднялась, бесшумно пролетела через пещеру и зависла у черного облака.
Плач усилился – теперь он отчетливо доносился из вихря рядом со святилищем. У меня екнуло сердце. Последний пронзительный вопль – и пепельное облако превратилось в огромную демоницу, невредимую и вполне себе живую. Она запрокинула голову и взвыла.
–
