Эйке тоже охватила горечь, когда она вспомнила, что и впрямь была о них такого мнения. Не чудовище — пожалуй, просто настораживающее существо, рядом с которым неуютно, будто можешь заразиться его безумием. Что ж, именно это в конце концов с ней и произошло.
— Тогда мы будем притворяться, — сказала Эйке и решительно подняла их тело с постели. Пол под обеими ногами ощущался надёжным и твёрдым. — Тебе ведь это не впервой.
Прошедшие несколько лет Эйке, как и предсказывал ей Илмо когда-то, существовала в беспрерывном страдании. Она не знала, что было ей более ненавистно — необходимость лгать всем, кроме семьи Рена, или его постоянная близость в том теле, что они делили. И то, и другое выжимало её досуха, а ведь приходилось ещё и помогать отцу-и-матери Рена с хозяйством, и работать в поле… Сознание Рена в такие минуты обычно проваливалось куда-то в забытьё, оставляя её наедине с тягостным трудом. Зато тогда она могла наконец по душам поговорить с Илмо.
Этот мальчик-личинка, которого она когда-то, глупая, так ненавидела, теперь сделался её единственным другом, и ему одному она могла выплакать своё горе. Он год как вошёл в нужный возраст и уже мог спариться, но по- прежнему не выказывал к этому ни малейшего желания. И его отца-и-мать, и Эйке это пока особенно не волновало — ещё немного, думали они, и эта дурь выйдет у него из головы. Рена это, напротив, бесило неимоверно.
— Вот скажи, — обычно отвечал ему Илмо, — ты же не будешь отрицать, что живётся тебе не очень-то хорошо, так? И что, выходит, ты и мне этого желаешь? Я страдаю, и ты страдай — так у тебя получается? — На это Рену сказать было нечего. — А если я не хочу страдать и причинять страдания? Не желаю и не буду ни сам терять личность, ни отбирать её у кого-то. Играйте в эти игры сами.
Эйке давно уже с ним не спорила, но эти категоричные суждения забавляли и её. Ничего, думала она внутри себя, он это перерастёт. А ведь вообще-то он очень хороший мальчик.
То ли оттого, что Эйке была совсем молоденькой, когда слилась, то ли по какой-то другой причине, но они очень долго не могли отложить яйцо. Эйке и опасалась, что личинки превратят их жизнь в ещё больший кошмар, и стыдилась перед соседями их бесплодности, так что, когда одним утром яйцо наконец вышло наружу, она обмякла внутри их тела, обмирая одновременно от облегчения и ужаса.
Дни высиживания были тихими, долгими и невыносимо скучными. Они грели яйцо своим теплом, а по ночам Эйке едва могла спать, беспрестанно боясь, что они могут задавить яйцо во сне. Тем не менее ни к яйцу, ни к вылупившейся в срок личинке — девочке — Эйке не чувствовала ничего родительского, а уж Рен, должно быть, и подавно.
— Мы назовём её Эйла, — объявила Эйке, и Рен не посмел возразить. — Пусть это вечно напоминает тебе о том, что ты сделал.
За все эти недели и месяцы, что она провела наедине только с ним и яйцом, Эйке многое успела передумать и в конце концов решила вот что: сил подавить его совсем ей по-прежнему не хватило бы, да и вряд ли это уже было возможно, но теперь она стала мудрой и взрослой и знала, как бороться против Рена его же оружием.
— Ты же сам говорил, — насмешливо напоминала она ему, — что я подарила тебе жизнь. Ради тебя я пожертвовала всем, и где от тебя хотя бы маленькая, ничтожная благодарность! А что, если я назавтра пойду в поле да и расскажу там всем, что нас тут двое?
— Не посмеешь, — цедил сквозь зубы Рен, но тон его звучал не слишком уверенно. — Ты сама не захочешь жить так.
— А не захочу — так возьму и сброшу наше тело в реку. Терять-то мне нечего, измучил ты меня…
Она повторяла ему это столько раз, что почти напрочь отбила у Рена охоту пользоваться их телом. Потом Эйке стала разрешать ему ненадолго перехватывать контроль во время домашних дел или заботы о дочери, и изголодавшийся по жизни Рен воспринимал то, от чего раньше отлынивал всеми силами, чуть ли не как благословение.
Эйке думала, что Илмо это приведёт в восторг или хотя бы заставит посмеяться, но тот, как ни странно, только половинку рта скривил в презрении.
— И ты теперь такая же… — сказал он как-то через силу, будто у него болело горло. — Нет, точно никогда не сольюсь. Не хочу так изуродоваться.
Дурачок, снисходительно подумала она. Как же разочарует его жизнь, когда он её узнает!
Шли сезоны и годы, сменяя друг друга, сотни и тысячи раз открывался и закрывался на небе его сияющий солнечный глаз. Подрастала маленькая Эйла, скакала по холмам с другими личинками, помогала наводить чистоту в доме и собирать спелые колосья в поле: Эйке стремилась приохотить дочь к хозяйству. Зашевелилась и затеплилась некоторое время назад жизнь и во втором яйце: младшую дочь, как и мать, назвали Эйке, и она пока только училась скакать на своей неуклюжей маленькой ножке и сильно разевала в плаче половинку красного ротика.
