И сразу заворочались в голове, полезли наружу все её воспоминания, мысли, чувства, от поздних к ранним: запах грязных тряпок, которые она выжимала над сточной канавой, шелушащаяся кожа на руке и то, как её ладонь упруго толкнулась в плечо Илмо и отбросила его к стене… Потом пошло ещё более раннее — кислая слюна после червивых яблок, набранных на соседском дереве, быстрые, холодные объятия отцематери, старая, проросшая плесенью книга, по которой жрецежрица учили личинок грамоте… Рен рылся по всем уголкам её памяти, точно по укромным местечкам её детской комнаты, задерживал на них внимание, сладострастно смаковал, и Эйке было унизительно и страшно, и он это чувствовал тоже и беспрестанно спрашивал: «Мне закончить? Мне закончить?» — и Эйке из раза в раз отвечала усталой, но решительной мыслью: «Нет, я готова, давай до конца».
И это продолжалось, и выплывали новые мысли, на которых останавливался посторонний и пристальный ум, и по чужой воле моргали оба глаза их тела, и Эйке, запертая в собственном уме, не могла даже выжать из них облегчающие слёзы.
Такой была ещё одна жертва, что она принесла Рену.
Самым страшным было то утро, когда Эйке, очнувшись от чужих снов, не сразу смогла осознать себя. Она попыталась пошевелить бывшей своей рукой. Та не слушалась. Бесшумно и бессильно Эйке елозила по темноте своего сознания, пытаясь вновь обрести свою суть. «Неужели… это и есть?.. — мучительными толчками рождалась в ней мысль. — Неужели мы… сливаемся?» Но она чувствовала, что не становится частью целого, а исчезает навсегда, непоправимо, теснимая чем-то, что не было ей.
Потом вздох вырвался из неё резко, как крик, конвульсивно дёрнулось их общее тело и село в постели.
«Что ты творишь? — прошипел голос Рена у неё внутри. — Ты помешала нашему слиянию».
— Это не было слиянием, — сказала Эйке вслух, пробуя на ощупь свой новый голос, обогащённый нотками голоса Рена. — И ты это знаешь.
— С чего ты это взяла? — он перехватил управление над голосом, точно выбил у неё из руки её недолгую власть. Но Эйке чувствовала, как их горло дрожит, пока он говорил… дрожит от страха.
— Потому что я слышала твои мысли, — сказала она почти без усилий, вернув себе контроль в ту долю мгновения, когда Рен пытался отдышаться.
— О, смотрю, вы уже пообвыклись, — раздалось за дверью, а потом отец-и-мать Рена толкнули её плечом и вошли в комнату. — Мы-то с моей по первости так же лаялись.
— Да мы и сейчас не хуже лаемся, — вставила материна половина и залилась визгливым смехом. Эйке, в последнее время привыкшей к виду этого дисгармоничного существа, вдруг снова стало жутко. Неужели и ей суждено стать такой? Впрочем, что хуже — быть такой или вообще не быть?
Она ведь помнила, что слышала его мысли.
— Нам-то тоже сначала тяжко было, — продолжала отцова половина, — а ничего, живём потихоньку. Делать-то нечего.
— Ты его-то не бойся, затыкай, если что, — добавила материна, обращаясь, по всей видимости, к Эйке. — Одну вон уморил уже…
— Да тихо ты, дура! — прикрикнула отцова. — Не напоминай!
Оба вдруг глухо замолчали, развернулись, колыхая телом то в правую, то в левую сторону, и утопали из комнаты. Дверь тяжело прикрылась за ними, укутывая комнату в тишину. Эйке и Рен молчали тоже, и голову ломило — так сильно она старалась скрыть от него свои мысли.
Она вторглась в его сознание с неожиданной яростью, вытряхивала, выворачивала, рылась в нём, обшаривая каждый угол. Он даже не мог сопротивляться — она подавила его мощью своего гнева. Слишком долго он был слаб, а она сильна, и эту разницу ему не удалось выправить в свою пользу даже за все эти дни, пока он нашёптывал ей, что ей ничего больше не нужно делать, он позаботится обо всём сам. Сознание Эйке дремало в глубине их тела в блаженном полусне — но сегодня пришло ей время проснуться.
Она помнила, что она слышала: и это была не чётко сформулированная мысленная речь, а чувство, охватившее его всего, как зверя, жадное, безжалостное желание жизни. Он не хотел сливаться с ней. Он хотел поглотить её. Он хотел остаться единственным господином двух их ног и двух рук.
И, шарясь по его памяти, точно по склепу всего сокрытого от неё, Эйке слышала, и видела, и узнавала множество ещё и других вещей. Язвы, болью разъедающие тело, сестра кричит в голове «Ненавижу! Ненавижу!», потом — его слияние с сестрой, первые касания робких тел. И совсем давнее, хрупкое от времени — какая-то незнакомая личинка с густыми золотыми волосами, блестят, золотятся колечки кудрей из погребальной ямы…
Но тут в Рене проснулись силы сопротивляться, и он вытолкнул Эйке из своего ума. Их тело корчилось в постели, тяжело дыша после этой мысленной борьбы.
— На самом деле я этого не хотел, — выговорил наконец Рен вслух. Оба напряжённо оберегали свои сознания от вмешательства. — Не сознательно.
Эйке зло молчала.
