Пустая квартира встретила его проросшей в углу плесенью и запахом затхлости. Марек проковылял к продавленному дивану и рухнул на него лицом вниз. Он не спал всю ночь и ничего не ел с прошлого вечера, но сейчас ни спать, ни есть не хотелось. И то, и другое казалось бессмысленным и даже неуместным после того, что он узнал. Смыслом его жизни была она, а если нет смысла, то как можно жить?
Ратка, Ратичка, Репарата, думал он с тупой ноющей болью во всём теле и даже почему-то в горле, ещё полчаса назад я так любил тебя, что не раздумывая бы за тебя умер, а теперь я хочу умереть оттого, что тебя ненавижу… А вдруг она просто шутила, как всегда? Нет, даже если это шутка, то весьма гнусная и гнилая, и никакие отношения с ней после этого продолжать невозможно.
Но он ведь видел, он видел ту страшную, больную, неосознанную тоску в её глазах — что, если подсознательно она понимает, какие чудовищные вещи творила, и выгораживала сейчас себя, сама себе не веря? Что, если и не было никакой девушки, а она просто придумала всё это, чтобы выставить себя ещё хуже? Может, ей было невыносимо стыдно знать, что она грязна, а он чист, и она намеренно хотела оттолкнуть его? Ведь она никак не может по-настоящему быть тем подлым животным, каким выставила себя. Он же видел её душу так ясно в том танце… Разве мог он видеть то, чего не существует?
За скрипом дивана Марек даже не сразу услышал стук в дверь. «Она!» — эта мысль подбросила его вверх не хуже пружины. Но нет, она никогда не бывала в его квартире, стыдно было приводить её в подобную дыру. Кто-то из коллег, должно быть? Стук повторился, и он подбежал к двери, путаясь в ногах.
И всё-таки это была она, Ратка, всё в том же запачканном платье, с засохшей кровавой коркой под носом. Она взглянула на него вопросительно и нежно, и сердце Марека дрогнуло.
— Прости, что ударил тебя, — сказал он. — Это был скверный поступок. Как ты узнала, где я живу?
— Да просто проследила за тобой — не сейчас, а давно ещё, ну на всякий случай, должна же я знать. Я это хорошо умею, — бодро сообщила она. — А сейчас помолчи и дай мне сказать — знаешь, ведь я поняла одну вещь! Ты же говорил мне как-то, я вспомнила, что ты из Сунцеграда приехал. Ну а я-то ведь жила в Ружеполье! То есть это были разные площади и разные фонтаны, дошло? Это была не твоя сестра, а просто какая-то девка!
Марек глядел в её сияющее от этого радостного открытия лицо, и оно расплывалось в его глазах, как изображение чёрно-белого телевизора в баре. Он моргнул, попытался сфокусировать слезящийся взгляд — но на месте её лица осталось лишь бессмысленное белое пятно. Пятно говорило что-то, чего он хотел бы не понимать. Его тошнило.
— Ты не бойся, миленький, — донеслось до его слуха сквозь шум в ушах, — ты всё равно мой и я тебя люблю как раньше. А мы в этом году поженимся или в следующем?
Марек захлопнул дверь.
Тима спотыкается об недозахлопнутые пасти чемоданов, хищные, крокодило-бегемотьи, чувствует, как пульсируют под тонкой кожицей век невыспавшиеся глаза и в такт вибрируют ушибленные чемодановыми краями мизинцы обеих ног. Ему незачем бы суетиться, логически говоря, потому что все вещи собраны, а несобранные он знает наперечёт, но Тима суетится всё равно, потому что больше делать нечего, а если ничего не делать, тягостная тревожная скука овладеет им, и он полезет читать в телеграме новости или грызть ногти.
Правда-то вот в чём: Тиме очень страшно, и это тихое, но упорное чувство, живущее в проёме меж рёбер, заглушается лишь беспрестанным шевелением, мельтешением привычных предметов в глазах. Правда-то вот в чём: если всё сложится удачно, завтра в это же время Тима уже будет по ту сторону границы России с Казахстаном.
И — опять же, если всё сложится удачно — сегодня вечером Тима впервые займётся сексом.
Тима недолго размышляет, не стоит ли ему вместо тапок надеть кроссовки, но потом представляет, как долго, долго выволакивает из них пропотевшие в носках ноги, а она уже в постели, и он сам полураздет, только эти кроссовки дурацкие да расстёгнутые джинсы медленно, медленно оседают на пол… Тима остаётся в тапках.
Тиме нужно занять чем-то тянущимся, как жвачка, руки и мозги, и он открывает приложение, в котором познакомился с ней.
Её имени он не знает, там никто не указывает своё имя. Ему там попадались разные: Игривая Лань, Сладкая Дива, Волоокая Орхидея — кажется, на Орхидее он и догадался, что эти имена генерируются рандомно. Орхидея заблокировала Тиму, когда он выслал ей свою фотографию. Лань в какой-то момент просто перестала отвечать. С Дивой он встречался в её грязной квартире, она курила ему в лицо и рассказывала про всех своих бывших. До дела тогда так и не дошло, потому что от неё пахло куревом и кошками. Тима сам пропах куревом и кошками, пока сидел рядом с ней, и сразу, как приехал домой, покидал все вещи в стирку, будто явился из зоны заражения, — и волосы помыл, потому что они тоже пропахли куревом и немного кошками.
