— Ой, как будто это о чём-то говорит! — Ратка насмешливо прицокнула языком. — Все они этим прикрываться любят, это дело известное… Я вот, помню, задержала одну на площади в день студенческих мятежей — ну, я хотела поначалу с ней по морали поступить, тихо и гуманно поставить к стенке… А она мне давай этими цитатами долбаными сыпать, кого только не приплела — и Ленина, и Маркса, и Руданича… И такая была наглая, так меня оскорбляла — ты, говорит, кукла необразованная, только и можешь, что исполнять приказы. А вот знаешь ли ты вообще, говорит, что это такое значит — контрреволюция, буржуазия… Ещё, значит, такие вопросы крамольные вздумала задавать! Разве это можно — знать такие вещи?! А у неё коса такая была длинная, чёрная, даже лучше, чем у меня, — ну, я её за эту косу схватила, намотала на руку и давай об фонтан башкой долбать! Она голосит, а я её так и не выпускала, пока не заткнулась, и всё говорила ей — что ж ты, сучка, теперь-то Ленина не цитируешь? Неужто память отшибло? Ха-ха-ха!
Марек смотрел на то, как она хохочет, красиво откинув красивую голову, и не мог опустить глаза. Неужели это была она, его Ратка? Неужели он мог её любить? «Выстрелила ему в голову, бум-бум», — задорно пело радио из подсобки, тоже будто бы потешаясь над чужой смертью. Там и дальше были какие-то слова, но Марек вспоминал пятна крови на бортике фонтана, возле которого они с мамой тогда нашли Люшку, и от ярости всё сильнее шумело в ушах.
— Заткнись! — закричал он, прорываясь сквозь шум, и Ратка поперхнулась смехом. Она посмотрела в его сторону обиженно и как будто бы даже с недоумением, точно и правда не понимала, что сделала не так. — Как ты смеешь рассказывать мне об этом? Как ты смеешь ржать? Это у моей сестры была чёрная коса, это её я нашёл у фонтана с проломленной головой…
Ратка, побледневшая, с прикушенной губой, выслушала его отповедь до конца.
— Если бы ты правда любил меня когда-нибудь, Марек, уродская ты дубина, ты был бы выше подобных претензий, — сказала она только с видом кротким, точно у святой Репараты на фресках. — Ведь я же не предъявляю тебе, что твоя сестра была поганой предательницей и…
Марек ударил её с размаху, не раздумывая, ровно так, как ещё в школе учила его Люшка. «Прямо в нос, — наставляла она его, — целься прямо в нос», и вот теперь из Раткиного носа хлынул мощный поток крови.
И Марек, и сама она знали, что Ратка сильнее, а что до опыта — об этом и говорить было нечего. Без особой надежды он готовился отражать её жестокий, решительный ответный удар… Никакого удара тем не менее не последовало. Ратка просто вся сморщилась, прижимая к носу ладонь, и глядела на Марека с ужасом, будто боялась, что он сейчас продолжит. Марек, разумеется, не продолжил. Он целил в смертного врага своего, а не в эту напуганную девчонку. Сделалось стыдно и как-то даже гадко за себя, будто он пнул котёнка или наступил на гнездо с маленькими птенчиками. Он даже едва не извинился.
— Эй, мистер, — довольно грубо окликнул его бармен из-за стойки. — Не знаю, откуда вы там приехали, но у нас в Америке не принято обижать слабых женщин.
— А у нас в социализме, — сказал Марек, медленно отходя от столика, — женщины равноправные.
Бармен подскочил к Ратке, протянул ей платок. Не удостоив того взглядом, она выхватила платок и поднесла к носу. Свежую кровь, которой были залиты её пальцы, она обтёрла о платье. Вторую руку бармен до поры до времени держал за спиной, а потом резко её оттуда выдернул — тогда-то Марек и увидел, что там был пистолет.
— Слушай, комми, я даю тебе время, чтобы убраться из моего заведения. Учти — я обычно сначала стреляю, а уже потом вызываю полицию. Именно в таком порядке.
Марек остался на месте.
— Стреляйте, — сказал он.
— Он уйдёт, — влез вдруг в разговор тип с газетой, откладывая газету в сторону. У него оказался очень приятный баритон, и по-английски он говорил безупречно, а на лицо его Марек так и не посмотрел. Ни на что смотреть ему уже не хотелось. — Он уже уходит. Так, парень?
Почему-то вмешательство этого подозрительного типа в самом деле немного прочистило Мареку мозги, и он осознал, что словить пулю в захудалом баре — это никак не достойная смерть. Жить ему, конечно, незачем, но можно было бы умереть и как-нибудь чуть менее позорно. Потому Марек, холодно сказав в пустоту: «Прошу прощения за беспокойство», шагнул к двери и толкнул её наружу.
— Ну и вали отсюда, осёл! Лакей империализма! Блохастая буржуазная собака! — неслись ему в спину вопли очнувшейся Ратки, и уже на улице Марек отстранённо подумал, что она, пожалуй, и впрямь едва ли понимает значение слов, которые использует.
По дороге домой он отдавил несколько ног и даже не извинился, а когда на ногу наступили ему, без колебаний оттолкнул обидчика. Может, они его в ответ и поносили как-нибудь — он ничего не замечал. Думать было больно, как больно бывает вставать на сломанную ногу.
