Тима листает ленту, лайкает, сам не зная зачем — у него уже нет и не будет времени на всех этих девушек. Он лайкает всех: неровно коричневых красоток с мускулистыми губами, винишек с разноцветными каре, страшненьких феминисток. Пусть им всем будет приятно. Тиме не жалко.
Потом Тима рассматривает ещё раз её анкету, пролистывает к фотографиям. По первой сложно понять, красивая она вообще или так себе, — видно только узкий ломтик лица и длинную, долгую шею, плавно перетекающую в грудь и упирающуюся наконец в квадратный вырез платья. Шея нежного бледно-розового оттенка, цвета клубничного йогурта. На второй — обычное селфи, там видно полностью лицо, но фото с шеей интереснее. Тима перелистывает к нему ещё раз.
На всякий случай он открывает свою анкету, разглядывает собственный снимок. Выглядит он неплохо, таинственно, очки отливают зловещими бликами, как у анимешного злодея, подбородок с этого ракурса кажется волевым, а не двойным. Но Тима вглядывается дальше, пристальнее, упорно ищет повод возненавидеть себя и на этой фотографии тоже — и наконец вот оно, он видит: свет так падает на его зализанные волосы, что они кажутся сальными. Хотя Тима точно помнит, что перед тем, как сфотографироваться, он мыл голову.
Осталось всего пять минут: Тима начинает нервничать, а когда Тима нервничает, Тима потеет. Тима прикидывает, успеет ли он поменять рубашку за эти пять минут — лучше не на белую, так как-то надёжнее.
Наконец он решается, стягивает рубашку, не расстегнув все пуговицы, через горло, не щадя ни горла своего, ни трещащей ткани, и брезгливо отбрасывает в сторону.
Но тут…
раздаётся
дверной
звонок
Три переливчатые трели вонзаются Тиме в уши, и он мечется беспомощно по комнате, не зная, как быть — искать рубашку новую (не белую), заставляя девушку ждать, или что ему делать сейчас вообще в такой ситуации? Не готов был Тима к такой ситуации, потому что по стереотипам и по собственному релевантному опыту думал, что девушки всегда опаздывают.
В итоге он выходит открывать дверь с мужественно оголённым торсом.
Она в жизни такая же, как на селфи: светлые волосы до плеч, чуть вздёрнутый носик, щёки болезненно малиновые от ветра. Когда-то он называл такой типаж «ламповая няша» — классе в десятом на олимпиаде приметил он одну такую, из другой школы, но так и не решился подойти. А может… Да не, ерунда, не она. Их таких одинаковых много.
А шея у неё никакая и не длинная, не как на фото. Совершенно обычная шея среднестатистических шейных параметров. Тима пытается разглядеть фигуру, но фигуры под курткой не видно — в куртках все прямоугольны, иногда и квадратны.
— Привет, — говорит Тима. — Раздевайся.
— Привет, — говорит она.
Раздевается.
Под курткой у неё свитер в рубчик, в разноцветный узорчик, по-джинсовому синие джинсы, из-под подвороченных штанин трогательно-нелепо торчат носки, и видно даже между джинсиной и носочным краем кусок красноватой и мурашчатой от холода ноги.
Тяжёлые, точно как мужские, ботинки она аккуратно пристраивает в самую середину обувного коврика.
В свитере фигуру тоже не особенно оценишь, думает Тима.
— Ты дальше раздевайся, — говорит. — У меня батареи работают уже, жарко.
— Вижу, — говорит она, смотря прямо на его голое над поясом брюк тело. Только тут Тиме приходит на ум, что выглядит он, наверное, очень по-дурацки.
Она стягивает свитер, под ним у неё футболка со стразами, а из-под футболки немножко видны не то лямка, не то бретелька не то лифчика, не то топика — и бледная-бледная кожа в пупырышках, как у замороженной курицы. А что насчёт фигуры — ну, фигура ничего себе, но в целом смотреть там особенно не на что. Небольшая подтянутая грудь — и, главное, чрезвычайно мощные бёдра, сами ноги тоже мощные чрезвычайно. Икры, голени, как это всё называется — чёрт его знает, а Тима вот не знает. Кажется, одна нога у неё больше всей талии, ну а две — так тем более.
Тима смотрит на пупырышки, видит, что их будто бы становится больше.
— А тебе холодно с улицы, да? — говорит он. — Одевайся тогда обратно.
— Иди мой руки, — говорит Тима, пока она натягивает свитер обратно. И — чтобы блеснуть познаниями: — Мыть руки — это самое важное.
— Конечно, — говорит она. — Говорят, снова скоро коронавирус будет — ну и вообще… а где у тебя ванная?
Тима проводит её вдоль раззявленной глотки чемодана в узкую гортань коридора.
— Ты куда-то собираешься ехать, да? — спрашивает она, кивая на чемодан. Тима кивает тоже. — Куда?
— Ну, ехать. Типа совсем.
Она, кажется, понимает.
Пока льётся из крана в ванной струя, Тима на всякий случай стаскивает с себя ещё и штаны.
— Что, вот настолько жарко? — она смеётся, выходя из ванной, рукава у свитера закатаны. Тима начинает чувствовать себя как два идиота сразу.
— Ты что предпочитаешь? — неловко выдавливает он из самой глубины себя, с трудом, как последнюю капельку пасты — из пустого перекрученного тюбика.
Она секунду или чуть меньше глядит на него с удивлением, потом как будто догадывается.
— Пиццу, наверное.
— Нет, я имею в виду… — продолжает давить Тима, — типа классику или…
