— Ах, души во мне нет? После того, как я годами запои его терпела, сливочками его отпаивала, харю его от блевоты обтирала — души во мне нет?! После того, как он под белочкой меня три дня в квартиру не впускал? И всё равно души во мне нет, а не в нём: терпела долго, а надо было — всегда! И до сих пор ведь все, главное, считают, что я ему обязана — он же болезненький, он же несчастненький, он же котиков любит… Котиков легко любить, а ты попробуй вот человека полюбить! Он не пушистый, не только говном, но и словами срёт. А ты вот его полюбить попробуй!
— Да он разве тебя не любит? Столько понаписал — как же не любит!
— А, теперь он любит! Та Наташа в голове у него — она ж даже лучше котика, и не срёт, и жрать не просит. А когда мы с ним жили, была я и сука, и шалава, и змея, и бог знает что ещё. Понаписал он… Ему ж и не важно, чтобы я ответила. Ему говорить важно. А кому — хоть коту, хоть стенке — это ему фиолетово.
— Кто бы говорил! Ты-то что тогда споришь сейчас сама с собой?
Отойди от зеркала.
Отойди от зеркала.
Отойди от зеркала.
Я в порядке, Наташ, ты не волнуйся. Сразу вот с утра с самого пошёл тебе записывать, чтобы ты не волновалась. Ко мне скорая приехала вчера — это ты вызвала, я знаю. Говорят, состояние нормальное, стабилизируется. Никуда меня лечиться не повезли, оставили дома.
Я как будто и разочарован немного, так красиво я вчера попрощался с тобой. А теперь ещё жить зачем-то. Ничего, подожду дальше. Это как в школе: семь уроков и все нелюбимые, и всё ждёшь, ждёшь, когда пойти домой… Надо только дотерпеть, и будет ледяная горка, и снежки, и котлеты мамины. И ты потерпи меня ещё, Наташ. Я тебе буду ещё писать — ничего?
Ты предыдущее сообщение не слушай, я там сонный был, чёрт знает чего со сна наговорил. Это бред мой, не обращай внимания, а лучше вообще его удали, а то я сам не умею. У меня всё хорошо, сейчас вот в магазин пойду, куплю нам еды с Утюгом.
МЯЯЯЯ
Вон и он орёт, оповещает, что посрал. Много дел, короче, пойду я.
И спасибо тебе большое, люблю, целую. Ну, то есть не в этом смысле, ну ты поняла.
МЯЯЯЯЯЯЯЯ
Да что ты орёшь там, животный ты такой? Только посрал и уже жрать просишь? Ладно, ладно, я и сам хочу. Так котлет, знаешь, захотелось…
Ночью к Тамаре Петровне приходил мужичок: на вид был поддатенький, путался в штанах. Она ему тогда ничего не сказала, потому что подумала, что раз зашёл, то, значит, имеет право. Мужичок пристроился сбоку к ней на кровать и потрогал, что нашёл под ночнушкой. Тамара Петровна опять подумала, что так и надо. Она только подёргала ногой немного, и мужичок тогда убрал руку и стал уютно спать.
К утру Тамара Петровна поняла вдруг, что мужичка быть не должно. Она вскочила, но мужичка уже не было на кровати. Тогда Тамара Петровна полезла под кровать. Пока она загребала пальцами пыль, скрипнула сзади них с кроватью дверь и Тамара Петровна закричала. От страха у неё стала кружиться голова, Тамара Петровна ею дёрнула по привычке и ударилась о жёсткую подкроватную изнанку. На глазах выступили слёзы, изо рта вместо нового крика повылезали какие-то плакательные звуки.
В общем, за это время произошло столько событий, что она совсем забыла, что сзади кто-то есть — и он заговорил с ней, и она закричала опять.
— Мам, ты чего на полу, — он говорил. — Мам, это я.
Тогда Тамара Петровна поняла, что это Митюша, и перестала кричать.
— Мам, — говорил Митюша, — ты чего, ты вставай.
— Не могу, — сказала Тамара Петровна. Лечь на пол она сама ещё как-то могла, особенно со сна, когда не понимала ещё, что ей тяжело ложиться на пол, а вот обратно встать совсем не получалось. Это она знала по опыту, и после попыток обычно только ныли костяные кругляшки в коленках.
Митюша подошёл и вытянул тело Тамары Петровны вверх к воздуху. Ей было от этого больно в подмышках, но она радовалась, что снова стоит, и не хотела, чтобы Митюша обиделся.
— Как ты хорошо приехал, — сказала она.
— Мам, мы вместе живём, — сказал Митюша.
Точно, вспомнила Тамара Петровна. Они жили вместе. Они жили вместе с ней. Уже какое-то время это было, месяц был, может, год. Тамара Петровна путалась в таких вещах.
Они — это Митюша, Ладушка и кобра-змея. Иногда по ночам Тамара Петровна об этом забывала.
А иногда, наоборот, она помнила что-то не то — что было раньше или что будет потом. Ей казалось, например, что Митюша маленький плачет, просит титьку. Потом думала — да нет, какой же это Митюша, Митюша давно уж взрослый и на работу ходит. Это Ладушка! Крошечная, как ладошка, крик больше головы… Нет, и не Ладушка — она в школу ходит, в какой-то класс. Кто тогда?.. Потом наутро она спрашивала, кто плакал, и Митюша говорил: «Ну, у соседей, наверное, кто-то», а кобра-змея прятала нижнюю губу за верхней и цедила сквозь тонкий промежуток лимонную цедру слов: «Никто не плакал, Тамара Петровна, что вы начинаете». Тамара Петровна сама уже понимала всё утро, что никто не плакал, но всё-таки было это ей неприятно.
