Ещё один раз было такое, что Тамара Петровна пошла лёгкими ногами к своей могиле и долго стояла там под колыхание листьев, а сквозь листья виднелись свет и небо, и чёрный крест на сером камне заливали чистые белые лучи. Тамара Петровна видела, что к кресту прикреплена её фотография, и очень радовалась, что сделали ей такую красивую фотографию. Потом она пошла от могилы, но по пути задумалась и почему-то опять оказалась в постели. Митюша долго ей потом объяснял, что это был сон, и Тамара Петровна поверила, потому что фотографии такой у неё не было.
Так она верила несколько недель или лет, а потом Митюша повёз семью фотографироваться на загранпаспорт и Тамару Петровну тоже взял зачем-то, и злая молодая баба с большими красными губами долго фотографировала её прямо в лицо. Потом она сунула Тамаре Петровне её лицо на длинной белой бумажке, брезгливо, точно носовой платок человеку с насморком, и Тамара Петровна увидела, что это была та самая фотография с её могилы. Она рассказала Митюше потихоньку от кобры-змеи, но он стал в ответ сильно растягивать рот звуками смеха и сказал не думать о ерунде.
Но это всё было тогда, в какое-то другое время, а в то время, которое было сейчас, Митюша сказал:
— Мам, ты завтракать будешь? Только не забудь сначала в туалет сходить.
Тамара Петровна позавтракала, потом читала газеты, потом смотрела телевизор, потом обедала, потом опять спала. Днём почему-то сны у неё были не такие, как ночью, — в них она не видела ни прошлого, ни будущего, вообще ничего, так что это было как будто залезть под толстое, плотное одеяло, пожить там недолго в несуществовании и опять вылезти в воздух. Когда Тамара Петровна проснулась после дневного сна, изо дня уже стал вечер, синева с жёлтыми проблесками света в чужих квартирах залила окно и Ладушка вернулась со школы. Тамара Петровна знала это потому, что из её комнаты доносились, хотя и приглушённые двумя стенами, двумя дверьми и ещё коридором, звуки нерусской музыки. Митюша в юности тоже нерусскую музыку слушал, но у Ладушки была ещё сильнее нерусская, потому что корейская.
Тамара Петровна послушала эти звуки немножко и решила подниматься.
На кухне сидела кобра-змея, смотрела в коробку своего телефона. Когда вошла Тамара Петровна, кобра-змея подняла на неё с телефона свои змеючьи глаза и стала вынимать душу.
— Что же вы, Тамара Петровна, — кобра-змея говорила, — на улицу не выходите совсем? Дима бы вам помог или Влада. И вам дело, и для здоровья полезно.
— Что мне там делать? — Тамара Петровна ответила. — Очень я там будто чего-то не видела. Как стояла улица всю жизнь, так и стоит, не развалится небось без меня. И на меня там смотреть никому нечего.
— А как же свежий воздух? — не отставала кобра-змея, додушивала душу в Тамаре Петровне. — Пожилым людям очень полезно.
— Во-первых, пожилая — это ты, — сказала Тамара Петровна и чуть не захихикала радостно от того, как ей удалось кобру-змею по носу щёлкнуть, аж рожа и кожа змеиные перекособочились. — А я — а я уже старая, старая, да… — Потом она запуталась, что хотела ещё сказать, и немного постояла, распутывая. — В-третьих, свежий воздух у меня в форточке. Даже когда закрыта, уж такой свежий воздух задувает…
— Я передам Диме, — кобра-змея сказала. Потом вернулась взглядом в телефон. Тамара Петровна поняла, что пока отмучилась.
— Не надо, — Тамара Петровна ответила. — Свежий же воздух полезен, сама ж говорила. То одно у тебя, то другое, мать. — И пошла из кухни, не дожидаясь возражений.
— А вы чего хотели, Тамара Петровна? — встрепенулось тут клокотание слов за спиной. — Зачем заходили-то?
Но этого она уже не помнила.
Кобра-змея Тамаре Петровне сразу не понравилась, вот сразу, как только Митюша её в гости притащил. Представил тогда скромно, осмотрительно — это, мол, так, однокурсница моя. Только Тамару-то Петровну разве проведёшь, совсем не проведёшь — мигом было понятно по её гонору и расфуфыру. И глаза змеючьи были уже тогда, никакой макияж это спрятать не мог. Рот большой — слона таким проглотишь. Маленькая голова на вёрткой шее, тело длинное, извивистое. Голосок тонкий, едкий, как осье жало. Похвала — как оплеуха.
— Красиво у вас, — сказала с тошнотой в голосе. Весь обед пока сидела — издёргалась, по табуретке вся изъелозилась. По сторонам зыркала, всё подмечала — и ничего как будто бы из примеченного ей не нравилось, ни еда, ни обстановка, ни Тамара Петровна сама. Одного только Митюшу взглядом облизывала.
Ладно, чего уж, подумала тогда Тамара Петровна с незлобивостью, главное ведь — чтоб она его любила и он её, а я-то тут что, третье колесо, точнее, пятое или как это там говорится. И без зла ей тогда отвечала — красота, мол, в душе. Попритрёмся, может, друг к другу, думала. Не буду ж я, как свекровь-крокодилица, царствие ей, конечно, небесное, на девку почём зря кидаться.
