Это она по-доброму думала, а в жизни вышло, как всегда, по-злому — иначе и не выходит, как ты ни бейся, как ни старайся душу охорошить. Митюша ничего про их нелюбовь не знал, они об этом словами не говорили, а между слов. Этому женскому языку всякая девочка с малолетства учится, от мамки, от бабки, от тётки, от материных подруг. Учится слышать не то, что сказано, а то, что молча оставлено, в воздух меж говорящих пролито: сперва различать начинает на слух, затем — осваивает сама, добавляет в речь. Как ей иначе выжить?
— Хорошая вы хозяйка, Тамара Петровна, — на женском говорила кобра-змея.
— Да ты сама взрослая, сама хозяйка, как знаешь, так и готовь. Я разве против? Я с удовольствием, — на женском говорила Тамара Петровна.
— У вас опыта больше, я же не спорю, — не отставала.
— А ты характером деловая и без моих советов всё знаешь, — отвечала.
Бывает, что и мужики знают женский язык, если ушлые. Митюша ушлый не был. Так он и думал всю жизнь — хотя его-то жизнь не кончилась ещё, это Тамары-Петровнина кончалась, — что мама с женой до того душа в душу живут, каждая другой кухню уступить готова. А того он не знал, что за кухню каждый день шла война: то одна верх брала, то другая. Другая бы баба, поди, давно против Тамары Петровны сдалась, а эта уж больно была гордая, непременно хотела Митюшу с Ладушкой своими отравами кормить.
Так и боролись они, пока Митюша с коброй-змеёй не переехали в отдельную квартиру с большими многими комнатами: тремя отдельными для всех и ещё кладовкой, ванной, туалетом. А потом, когда уже не кобра-змея приехала к Тамаре Петровне жить, а Тамара Петровна к ним, биться уже было не за что. Готовила всегда кобра-змея, а Тамара Петровна была старая, больная, оттого её оберегали теперь от её вотчины-кухни и от прежнего её дома. Не давали ей больше готовить, и кобра-змея кормила её травой с семенами и улыбалась всегда от своей победы.
И вот Тамара Петровна видела будто только что перед собой эту улыбку, а улыбки перед ней не было, и кобры-змеи самой тоже. Поняла Тамара Петровна, что стоит она перед Ладушкиной всегда закрытой дверью, обклеенной одинаковыми нерусскими мужчинами, и сколько так она уже стоит — непонятно. Тамара Петровна не знала больше, отчего это она шла к Ладушке, но раз уж пришла, решила постучать. Ладушка сделала нерусскую музыку тише и открыла.
— Ой, Ладушка! А почему у тебя волосы зелёные стали?
— Бабушка, это я два месяца назад ещё покрасилась, — у Ладушки от волнения затряслась губа, а с губой — и всё лицо, и слезиночки в глазах. — Ты мне ещё сказала тогда, что у меня голова как плесенью поросла. И фотография у нас была с тобой на твоём телефоне, где я уже с этими волосами, это мы с тобой селфи делали… Не помнишь? Это тоже не помнишь?
Тамара Петровна ничего не помнила, и что такое селфи — тоже не помнила, но она помнила зато, что Ладушка единственная в семье не удивляется, не раздражается, не смиряется её, Тамары Петровны, странному скольжению по времени с ускользанием от всего недавнего и неважного. Ладушка от этого расстраивается, этого боится, с этим хочет воевать, отвоёвывать старую бабку от старости. Тамара Петровна понимала — дело молодое. Ладушка-то, в отличие от Митюши и кобры-змеи, ни разу ещё не видела старости.
Потому Тамара Петровна, сделав вид, что подумала, сделала вид, что теперь-то вспомнила. Пожалела Ладушку, пощадила её молодое незнание. Больно родные уж были они друг другу — Митюша-то давно стал отдаляться, ещё как коброй-змеёй в их старом доме запахло, а Ладушка недавно совсем начала.
Покивала Ладушка — хорошо. Вот и ладно, что Ладушке хорошо.
— А ты что хотела, баб? — Ладушка спросила, покивав.
Тамара Петровна стала думать, что же она хотела. Вспомнить она не смогла бы, да и подозревала, что нечего вспоминать. Стало быть, требовалось — придумать.
— А я вот спросить хотела, — нашлась наконец, — про вот этого, кого ты слушаешь, ну, этого твоего. — Пальцем тыкнула в лицо нерусское, повешенное на двери. — Этот, как его… — Зарылась Тамара Петровна в закрома памяти, стала искать слово — вроде бы простое: тяжёлое, чёрное, блестящее. — Этот… Чугун!
Ладушка выдавила каплю смеха Тамаре Петровне в лицо и спрятала в кашле, прикрыла ладошкой рот.
— Баб! Во-первых, не Чугун, а Чонгук, во-вторых, не Чонгук, а Феликс… А ты что про него спросить хотела?
Этого-то Тамара Петровна как раз не решила — или решила и сразу забыла. Пришлось опять думать-придумывать.
— Это… А какая у него про Россию позиция? Он за нас или нет? Он патриот?
— Какой патриот? — Ладушка смех не удержала, разбрызгала. — Он же кореец! Он Кореи патриот. Ты, баб, поменьше телевизор смотри.
