Ася появилась у него года два назад — младше него, он преподавал ей на курсах литературного мастерства, а потом они продолжили общение вне вебинаров в зуме. Почему-то о творчестве жены Арсений никогда не упоминал — я даже не знал, пишет ли она до сих пор или Арсений поглотил все её былые амбиции, обволок их собой, не оставив иного воздуха в её жизни. Во всяком случае, по его рассказам подчас казалось, что Ася буквально дышала им.
Даже когда у неё умерла тётя в Астрахани, Ася не поехала на похороны, а осталась в Москве, чтобы помочь Арсению выйти из творческого кризиса (я сильно подозревал, что так элегантно описывался запой). Арсений сам мне рассказывал об этом, и глаза у него поблёскивали слезами умиления, но рот почему-то сыто улыбался.
Я представлял себе, как Ася сидит сейчас на лавочке в парке. Холодно, промозгло до костей, но она в старой тоненькой куртке, потому что не хочет разбазаривать деньги из семейного бюджета. Она притопывает ногой и трёт-трёт-трёт ладонь о ладонь с такой силой, будто между её палочками- пальцами вот-вот вспыхнут первые искры.
И ещё невозможнее, катастрофически трудно быть писателем, пишущим о женщинах — не с позиции, привычной мужской литературе веками, а с позиции самих женщин. Нужно быть эмпатичным, уметь слушать, уметь сопереживать, включить своё чувство боли на максимум, знать всё, что знают женщины об опыте жизни при патриархате, и говорить о нём за них. Я пишу это, скрючившись за компьютером, боль разрывает спину и сердце. Мои буквы заливают экран чёрной кровью.
Мы приканчивали уже по третьей банке пива, и это заставило Арсения особо расчувствоваться. Щёки у него налились и заалели, взгляд мечтательно заблуждал по стенам, ища то, чего нет.
— Ася — самая лучшая, — сказал он в банку, убеждая то ли меня, то ли себя. — Такой, как она, больше нет. Она — моя… ну, «муза» — это устаревший женоненавистнический концепт… она моя партнёрка по литературному творчеству. Всё, что не касается литературного творчества, она берёт на себя.
— А по сколько часов ты обычно пишешь? — рассеянно спросил я, поигрывая оторванной крышечкой от банки. Арсений надулся ещё сильнее от пива и гордости. Говорить о писательстве он, кажется, любил намного больше, чем писать.
— Обычно — четыре часа в день. Это моя норма. После этого, так сказать, отпахав, я могу делать всё, что угодно, но четыре часа я провожу, скрючившись за вот этим вот столом. Я могу страдать, рыдать, биться головой об стол, но раньше, чем пройдёт четыре часа, я из-за этого стола не встану. Самодисциплина… Сегодня твой приезд нарушил мою писательскую рутину, но я не в обиде, я же рад повидаться — ну, придётся завтра сесть пораньше и писать шесть часов, только и всего.
— И что, ты выгонишь Асю из дома на шесть часов?
— Конечно, нет! — Арсений отбросил пустую банку в мусорную корзину с такой яростью, точно она была моими словами. — Я никогда её не выгоняю. Она сама уходит, потому что уважает мои потребности…
Тут в коридоре раздались тонкие звуки ключа, копошащегося в замке, и я стал смотреть искоса, как Ася входит в квартиру, стукает ногу на ногу и обе ноги — о коврик, стряхивая с обуви снег, слой за слоем разматывается из бесконечного шарфа, оправляет жалко обвисшие пряди по обеим сторонам лица. Арсений, как я мог судить, этого пока не слышал, потому что собственный голос заполнял его слух без остатка.
— Она предпочитает оставить меня на некоторое время с моими мыслями, чтобы рабочий процесс протекал более эффективно, и это её осознанный выбор. Партнёры наделены свободной волей, но каждый день выбирают друг друга, понимаешь? И Ася каждый день выбирает меня.
— Каждый день, — услышал он вдруг, а я увидел, как Ася ступает на порог комнаты, дрожа от холода и возмущения, — я выбираю проводить четыре часа в одиночестве. Потому что ты заколебал. Ты, блин, заколебал! Знаешь, почему все твои приятели хлещут с тобой пиво? Потому что без пива тебя воспринимать невозможно.
Потом она повернулась и вышла из комнаты — судя по хлынувшей струе воды, в ванную, мыть руки. Я слушал переливы плесканий и представлял, как она греет пальцы в воде, пока они не станут шершаво-красными, и отмывает с ладоней синюю чешую следов от ручки, которые я успел заметить на изгибе её правого мизинца. Арсений сидел напротив, неповоротливо осмысляя произошедшее.
— Довольно токсично, — заметил он наконец. — Мне нужно будет обсудить это с моим психотерапевтом.
