Ночь между июлем и августом полностью

Так они лежали рядышком, и она дохнуть лишний раз боялась, только бы не трепыхнулась ткань времён. Но потом донёсся до неё детский плач, отчаянный, настойчивый. Не удержалась Тамара Петровна, вскочила — и осталась на месте Митюшином ровная простынь.

Она шла на звук по межвременной тьме и гадала — Митюша? Ладушка? Ладушкин тот малыш? Но привело её в комнату в коммуналке, где собственное её детство прошло. Вот железная, крепкая пока ещё кровать, вот мама, вот отец — такие молодые, какими она их только на фотографиях помнит, — лежат в узкой постели, толкают друг друга локтями.

— Ну вставай уже, мать-ехидна!

— От ехидного слышу! Всё орёт, орёт, пятый раз уж к ней встаю. А мне её завтра в ясли ещё до работы сдавать! Шёл бы хоть один раз её уложил, ты отец ей или дядька чужой?

— Это уж у тебя надо спрашивать.

— Ах вот ты как, бесстыжий! Жизнь на тебя положила…

— Встань ты уже и успокой её, перед соседями стыдно!

То, что они называли «она», лежало в кроватке за перегородкой — замурованное в белые саваны пелёнок крошечное существо, девочка Томочка: уже с тёмными волосиками, уже такая громкая, такая яростная и такая беспомощная.

Старики, снова подумала Тамара Петровна, и дети.

Крик затих, затихли и отец с мамой — довольны остались, что вставать не пришлось.

— Вот и правильно, — отец сонно пробормотал, — вот и нечего её приучать… Пусть сразу девка самостоятельная растёт!

А Тамара Петровна всё прижимала своё младенческое тело к старческой груди — саму себя качала.

Один писатель жил с женой в коммуналке. Писатель не мог работать, когда кто-то смотрел ему в спину, и уж тем более — в лицо, но у них была всего одна комната, а их было двое. Тогда он придумал вот что. Когда писатель садился работать, он запирал жену в шкаф.

В сущности, в этой истории есть некий метафорический слой, который нехитрое дело разглядеть. Жена — это проза, а думать о прозе жизни не любят даже прозаики. Жена писателя — это вещь, экспонат в прижизненном музее его имени, а место вещей — в шкафу.

Иногда я думаю о ней — зажатой между меховых крыльев шуб, с затёкшими ногами, подтянутыми к подбородку. Мне нравится представлять, что, когда ей слишком уж хотелось в туалет, она мочилась на пиджаки писателя.

Невозможно трудно быть писателем. Любой, кто выбирает писательство, должен знать, что оно выпустит из него всю кровь, а оставшееся вылакают критики. Писательство — голод, холод, аскеза, ходьба по ножам, сон на иглах, постоянная тупая боль в голове и ломота в руках. Любите тех, кто любит вас, но знайте — как бы сильно любовь ни умножалась на любовь, вы обречены идти по этой дороге в одиночку.

— …вы обречены идти по этой дороге в одиночку, — Арсений закончил читать и откинулся на спинку кресла. Голова у него была театрально приподнята — он ожидал реакции и непременно положительной. Хвалить, скажем прямо, было особенно нечего, так что я как-то замялся.

— Интересно, — заметил я наконец. Беспроигрышный вариант: и звучит солидно, и непонятно, что именно ты имел в виду, и писателю приятно. — А… а где Ася?

— Гуляет в парке, — сообщил Арсений. — У меня сейчас часы работы, она в такое время меня не отвлекает. У нас с ней партнёрские отношения. Я тоже её не отвлекаю во время работы. Я иду спать.

Мне всегда было как-то подспудно жаль Асю. У неё была тёмная чёлка, тёмные круги под глазами, и казалось, что плечи её пригибаются к земле от тяжести таланта её мужа. Арсений и Ася не ходили в загс, но он предпочитал говорить о ней именно как о жене, желая этим показать, что в наше просвещённое время какие-то штампы на бумажках ничего уже не значат. Высокий статус жены писателя, казалось, пригибал Асю к земле ещё сильнее.

— Какая жертва, — сказал я без иронии, но и без особого восхищения. — Ты хоть на курорт её за это потом свози, что ли.