Ночь роя полностью

— Держись от меня подальше, ты, старая вонючая ящерица!

— Мадам Сутиния!

— Лучше поспи! Эта ночь будет достаточно отвратительной и без всего этого!

Исик чуть не рассмеялся. О сне не могло быть и речи. Его опьяненный разум скакал галопом. Они, вероятно, уже прошли миль десять и с такой скоростью преодолеют еще пятьдесят или шестьдесят. Шестьдесят миль в глубь Болот! Это означало, что императрица не недооценивала угрозу, исходящую от Сандора Отта. Это означало, что она имела некоторое представление о том, что нужно, чтобы остаться в живых.

— Он посещает шлюх, — сказала Сутиния ни с того ни с сего.

Исик издал звук вежливого удивления.

— Сейчас он почти не утруждает себя тем, чтобы это скрывать. Может быть, это лучше, чем ожидать, что я ничего не скажу, притворюсь, что не замечаю того, что он делает. И все же я его ненавижу. Я его ненавижу с того самого дня, как мы поженились.

Сердце Исика бешено колотилось. Он сказал:

— То, что я увидел, не было похоже на ненависть.

— Он развратник и свинья, — сказала Сутиния. — Но ты должен признать, что это уже кое-что — заключить мир с море-муртами, пользоваться их защитой, добиться свободы передвижения по этой стране озер и болот.

— Он заключил мир? Грегори, лично?

— От имени своих любимых флибустьеров, конечно. Понемногу, год за годом. Он вел себя как ребенок, но каким-то образом это сработало. Он разбрасывал среди обломков кораблей мешки с золотом, стеклянные украшения и бусы. Он приближал лицо к воде и кричал: «Подарки для людоедов! Давайте, поиграем в маскарад! Никто из нас не будет смеяться. И мы не воры, не колонисты и даже не рыбаки. Мы такие же сироты, как и вы». И он прошел пешком, Эберзам — пешком от мыса Користел, тринадцать дней вверх по берегу, а потом просто сидел на мелководье, окликал муртов и пел им.

— Пел?

— Песни о любви, хвалебные песни, застольные песни, и он говорил, насколько больше уважает их, чем людей. Первые четыре года он даже не видел ни одного из них. И если они и слышали его, то, конечно, не поняли. Они не говорили ни единого вонючего слова ни на одном человеческом языке.

— Но сейчас говорят?

— Грегори их научил. Этот человек научил говорить на арквали вонючих море-муртов.

— Она ненадолго замолчала, затем добавила:

— Я никогда ему не верила, до сегодняшнего вечера. Я думала, вся эта история с море-муртами — очередная ложь, которую он придумал, потому что знает, что я их боюсь. Чтобы я держалась подальше отсюда, подальше от его настоящей семьи здесь, в Болотах.

— Но отчего такой необычайный страх? — спросил Исик. — Мужество исходит от вас, как жар от костра.

— Очень мило. Я скажу тебе, отчего. Это было во время нашего перехода через Неллурок, двадцать лет назад. Однажды холодной ночью мы лежали в штиле, и они окружили нас, поднялись на борт, и все наши лампы погасли одновременно. Они молча ходили среди нас, осматривая, прикасаясь к нашей одежде и лицам, и никто на палубе не проронил ни слова. И среди них был лорд, очень древний мурт. Когда луна выплыла из-за облаков, я обнаружила, что он пристально смотрит на меня. Он проковылял ко мне, дотронулся до моей руки, и я почувствовала ожог. Затем все они соскользнули обратно в море.

— Сильный ожог?

— Вовсе нет, — сказала Сутиния. — Но когда мы снова зажгли лампы, я увидел, что на моей ладони появились едва заметные линии. Символы. Они уже выцветали, поэтому я переписала их на бумагу, прежде чем они исчезли. И годы спустя Грегори показал их этим муртам здесь, на Призрачном Побережье.

К почти невыносимой радости Исика, Сутиния потянулась назад и крепко сжала его руку в своей.

— Как выяснилось, я немного исказила слова, — сказала она, — но мурты догадались об их значении. Похоже, они имели в виду: «Этот снизойдет к нам и останется».

— О, чушь собачья, — сказал Исик.

— Да, верно. Это то, что почти все говорят об их треклятом существовании. Но Грегори… он ухмыльнулся, когда принес мне перевод. Я уже говорила тебе — я думала, что он лжет, просто пытается меня напугать. Он любит мои слабости, этот пес.

— Вы действительно его ненавидите?

— Я ненавижу бо́льшую часть мужчин, бо́льшую часть времени. Когда я мечтаю о лучшем мире, в нем нет места для вас. Ужасная неразбериха, которую вы во всем устраиваете, войны.

— Я родился на войне, — сказал Исик. — Я мог бы уйти из Службы, притворившись, что Арквалу не угрожало уничтожение. Но это не привело бы к исчезновению угрозы.

Впервые он услышал веселье в ее голосе:

— Ушел бы, как я? Грегори сказал тебе, верно? Как он очаровал меня, прямо в своей спальне? Как я бросила магию, чтобы быть с ним?

— Он намекнул, — сказал Исик.

— Что ж, это правда: у тебя может быть магия, или жизнь и семья. Не оба, никогда и то, и другое. Но также верно и то, что, если бы я не ушла из магии, Арунис нашел бы меня и убил, как он сделал почти со всеми нами. Поэтому я сожгла свои заклинание-свитки, вылила свои зелья в море. И мне удалось стать матерью и женой. То есть до тех пор, пока в Ормаэле не появился некий доктор.

Исик спрашивал себя, упомянет ли она когда-нибудь о докторе.