Ночь роя полностью

Их Общество, в конце концов, ненавидит одну фигуру выше меня — и я говорю не о Пассивном Паткендле. Я имею в виду ректора, человека, который язвительно заметил, что сжег бы это Путешествие, если бы в нем содержалось какое-либо оскорбление «национальной гордости» (спросите его, что означает эта фраза; вы уйдете сбитым с толку). Он трусливый человек, почти во всех отношениях, но трусы, наделенные властью, опаснее крокодилов. Больше всего он боится попасть в неловкое положение. Конечно, сумасшедший (чтобы не говорить ликантроп) заслуженный профессор, который захватил библиотечную башню и защищает ее с помощью гуманоидных эквивалентов электрических угрей, мог бы ввести его в затруднительное положение. Особенно, если упомянутый профессор останется в упомянутой башне во время Конференции Спонсоров, подобной той, которая начинается на следующей неделе.

Что может быть хуже? В воображении возникает множество вещей. Профессор, прыгающий с башни средь бела дня. Или поджигающий ее. Или осада полицией Академии, и имя ректора навсегда связано с картинами убитых фликкерманов, их окровавленные руки все еще искрятся, их лягушачьи языки свисают с лестницы; и странный старый профессор, свернувшийся в предсмертной судороге вокруг своей рукописи.

Или, что еще хуже, отсрочка. Ректор ждет, пока безумец выйдет. Сумасшедший заканчивает свою книгу, видит, как она публикуется, и неопровержимая истинность ее утверждений признается всеми мыслящими существами. Спонсоры, в основном не относящиеся к этой категории, восстают в яростном отрицании. Говорящие крысы! Чудовищные длому! Башни Бали Адро, построенные рабами! Этого никогда не было! Ласкающие флаг простаки, они предпочли бы вообще не иметь истории, чем иметь ту, которая усложняет Наше Славное Прошлое.

Вы видите дилемму ректора. Я сервировал ему пиршество из затруднительных положений, а он обязан выбрать себе стул и отужинать.

Но я не желаю, чтобы он выбирал нападение — пока нет. Мне нужно восемь дней и ночей. К кануну Конференции Спонсоров моя книга будет завершена, и, быть может, появятся могущественные союзники, которым я в отчаянии написал. А до тех пор мне нужна моя охрана, чтобы защитить меня от уродов из Фулбрича, а уроды и их богатые мамаши — чтобы сдержать ректора.

И вот сегодня я солгал. Я отправил нищего с сообщением для уродов под моим окном:

Уважаемые господа: Возможно, я действительно был несправедлив по отношению к Грейсану Фулбричу. Я с открытым сердцем читаю предложенные вами концовки и нахожу много идей, которые мне нравятся. Я уделю им всестороннее и благосклонное внимание — при условии, конечно, что ректор не положит НЕСВОЕВРЕМЕННЫЙ КОНЕЦ этим САМЫМ СВЯЩЕННЫМ УСИЛИЯМ по пересказу ГЕРОИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ НАШИХ ПРЕДКОВ.

Простая мера предосторожности: я, конечно, не буду обращать никакого внимания на их каракули. Отвратительный маневр. И очень уместный. Выживших в этом путешествии так же часто спасали враги, как и друзья. Мы нуждались в них, они нуждались в нас; мы вместе обагрили наши руки алым. Ректор совершенно прав, опасаясь за свою школу; когда моя книга будет опубликована, многие спонсоры покинут нас, и вокруг этих залов вырастут сорняки. Но и я прав, сражаясь с ним, не позволяя ему фальсифицировать прошлое. На моем домашнем столе в тени ухмыляется череп Сандора Отта; Я почти слышу его насмешки: Мы ничего не можем с этим поделать, мы честолюбивые люди. Мы и злодеи делаем общее дело.

Глава 16. ДЕВЯТЬ СПИЧЕК

6 халара 942

265-й день из Этерхорда

Неда сидела, скрестив ноги, в комнате без мебели. На ее коленях лежала гладкая доска, а на доске — лист льняной бумаги. В руке была самая изысканная ручка, к которой она когда-либо прикасалась, с наконечником из чистого золота и корпусом, вырезанным из темно-красного корня горного кипариса.

Это был подарок селков. Они надеялись, что она его сохранит; они надеялись, что любовь к Алифросу наполнит написанные этой ручкой слова, и что эти слова тронут многие сердца.

На полу перед ней лежали два гладких камня. Один из них не давал разлететься стопке чистых листов, данных ей селками. Другой лежал поверх страниц, которые она уже заполнила переводами из Книги Старой Веры. За те три дня, что она писала, вторая стопка выросла почти на пять дюймов. Стопка пустых страниц уменьшалась с каждым днем, но селки всегда приносили еще.