Ночь роя полностью

Он по-прежнему не смотрел на нее. У него были шрамы на торсе, которых она никогда не видела.

— Ты помнишь, что сказал Рамачни в Храме Волков? — внезапно спросил он. — О том, как быстро Рой набирает силу? Как ты думаешь, сколько у нас времени, прежде чем он накроет Алифрос? Сколько еще ночей до ночи, которая никогда не кончится?

Он перелез через перила, обнаженный, если не считать Илдракина и повязки на бедрах.

— Мы не можем тебя потерять, — пробормотала она, запинаясь. — Я имею в виду, что я не могу. Ты ведь знаешь это, так?

Он ничего не ответил, даже не улыбнулся и не нахмурился. Он просто нырнул. Таша стояла там с расстегнутой рубашкой, наблюдая, как пловцы исчезают в темноте. Лет в тринадцать она мечтала, что Герцил прикоснется к ней, возьмет ее, в кабинете, в саду или в маленькой комнатке, где она переодевалась перед их уроками борьбы. Нежно или яростно, молча или с шепотом любви. Она никогда полностью не отказывалась от этих мечтаний, но они улетели куда-то так далеко, что стали почти целомудренными, частью любви, которую она испытывала к этому мужчине, любви, которая совсем не походила на ее любовь к Пазелу — та могла ослепить и поглотить. Потерять кого-то из них — как она сможет это пережить? А что, если больше никто не выживет? Что, если она останется одна?

Это могло случиться. Эритусма мог бы дать ей выход, который закрыт для всех остальных. Мог ли мир быть настолько жесток, чтобы заставить ее его принять?

Но Герцил не погиб в ту ночь, как и Лунджа с Недой. Длому Бали Адро, удивленные численным превосходством налетчиков и сбитые с толку при виде принца Олика, в основном подчинились его призыву сдаться, а те, кто этого не сделал, были быстро усмирены. Сикуна-всадники поспешили к своим скакунам и попытались бежать на запад, но Неда и Лунджа были готовы и ждали. Сбежав с вершин дюн, они набросились на всадников, повалив обоих мужчин на землю.

В ходе операции погибли только двое: всадник, который сражался насмерть против Неды; и один из рыбаков-длому, прикрывавший тыл, когда налетчики плыли обратно к «Обещанию». Он просто исчез. Захваченные в плен солдаты рассказали об акулах, охотящихся внутри Песчаной Стены. Герцил мрачно кивнул:

— Мы уже встречались с ними раньше. И на этот раз в воде была кровь.

Была еще одна жертва: щека Лунджи, оцарапанная когтями сикуны. Зверь в испуге бросился на нее, когда Лунджа сражалась с его всадником; через несколько мгновений подоспел селк и успокоил существо прикосновением. Таша вздрогнула при виде этого зрелища: раны были бледно-багровыми на чернее-черного коже. Позже, когда «Обещание» осторожно пробиралось через щель, Таша услышала, как Нипс и Лунджа разговаривают в тени.

— Что ты прижимаешь к лицу?

— Моя ткань из Уларамита. Киришган говорит, что я должна покрывать ею раны до рассвета.

— Ты, должно быть, устала ее держать. Давай я подержу.

— Я не устала, мальчик.

Воцарилось молчание. Затем Нипс спросил:

— Длому могут снова отрастить пальцы на руках и ногах. Ты можешь отрастить свежую кожу?

Таша заметила свирепый блеск в глазах Лунджи:

— Ты имеешь в виду, останутся ли у меня шрамы? Буду ли я уродливой? Тебе-то какое до этого дело?

Таша отошла от них, не желая больше ничего слышать. Она встала у фалов рядом с селками, их голубые глаза сияли в темноте, как живые сапфиры. Час спустя, когда они миновали Песчаную Стену и вышли в высокие, бушующие волны за ней, она увидела Нипса и Лунджу, сидящих бок о бок у комингса люка. Женщина-длому спала, положив голову ему на плечо, а Нипс все еще прижимал ткань к ее щеке.

В ту ночь Таша крепко прижимала Пазела к себе, и он шептал ей на ухо песню. Песню на языке селков, который он выучил на Сирафсторан-Торре, но сам он не мог сказать, где выучил эту мелодию.

— Должно быть, кто-то пел ее в Уларамите, — сказал он. — Бывают мгновения, когда мне кажется, что мы провели в этом городе годы. Как будто целый этап нашей жизни прошел там, в безопасности.

Они заснули, и Таше приснилось, что они занимались любовью, и во сне Пазел много раз менялся. Он был селком, потом Герцилом, потом длому с голосом Рамачни, поющим Аллали хеда Миравал, ни старинат асам, а потом море-муртом с извивающимися конечностями, и он пел мурт-песню, и когда она проснулась, в глазах Пазела были слезы.

Тень птицы скользнула по ее лицу. Очнувшись от своих грез, Таша протянула руку, ухватилась за резную гриву лошади над собой и встала. Было очень рано; на палубе виднелась только горстка селков; поблизости не было никого. Она провела целый час на платформе, ломая голову над эротическим сном и песней, которая пришла к ней в таких подробностях, Лехеда Мори, было ли это Прощание с этой жизнью, прощание с этим миром?