— Отвернитесь, солдаты, — сказал Рамачни. — Не заставляйте себя на это смотреть.
Пазел инстинктивно вытянул руки, притягивая Нипса и Ташу поближе. Он не хотел закрывать глаза. Как они могли бороться с тем, что им было невыносимо даже видеть?
Солдаты забыли о них. Они стояли в ряд вдоль края утеса, уставившись на ужасную сцену. Край Роя достиг первого из военных кораблей.
— Нет, — сказал командир, внезапно оживая. Он сделал резкий жест, затем крикнул: — Нет! Люди, люди! Этого не произойдет, того, что, как ты думаешь, должно произойти, никак не может...
Рой упал.
Это была река, перетекающая через водопад, занавеска из запекшейся крови, огромная бесформенная часть плавающей массы наверху. Она опустилась до уровня моря, поглотив в одно мгновение сорок или пятьдесят миль — и битва закончилась. Ни света, ни звука не вырвалось наружу. С края массы темные щупальца ощупывали воду, хватая те немногие лодки, которые не пострадали от первоначального натиска, и затаскивая их внутрь. Пазел не мог пошевелиться. Он думал, что свыкся с кошмарами, но это, это... Кто-то смеялся — отвратительный звук, похожий на козлиное блеяние. У командира-мзитрини подогнулись колени. Мужчина выглядел совершенно больным. Чернота пульсировала и дрожала; это была больная мышца, это была свернувшаяся смерть. Пазел слышал, как его друзья ругались, плакали, почти душили его в своих объятиях, и он делал то же самое, истекая кровью изнутри; было ли все кончено, было ли ему позволено отвести взгляд? Рой скручивался, корчился, и фрагменты кораблей начали просачиваться из него, как крошки сквозь зубы. Заставь это прекратиться. Сделай так, чтобы это закончилось. От окружавших его людей доносились звуки безумия и проклятия; один солдат ел гравий, другой бросился со скалы; остальные ползали, дрались, выкрикивали богохульства, их лица были искажены, как маски.
Рой снова поднялся в небо.
Под ним распростерлись остатки воюющих флотов. Гигантские, перемешанные, мертвые. Некоторые суда были раздавлены и тонули; другие были целы, но дрейфовали, как пробки. Ни звука выстрела. Пелена дыма исчезла. Каждый пожар был потушен, как и каждая жизнь.
Командир свернулся калачиком. Он был бледен и совершенно неподвижен; возможно, он мертв. Возможно, ты, Пазел, мертв. Нет, нет. У тебя изо рта течет кровь, ты прикусил язык, и кровь теплая и сочится струйками. Ты можешь попробовать ее на вкус. Ты можешь поцеловать своих друзей и увидеть свою кровь у них на лбу. Ты жив.
Командир повернулся, чтобы посмотреть на Рамачни.
— Скажи мне точно, что тебе нужно, — сказал он.
Глава 34. ИЗ ПОСЛЕДНЕГО ДНЕВНИКА Г. СТАРЛИНГА ФИФФЕНГУРТА
Несомненно, именно так чувствуют себя люди на Пути Искупления через Тсордоны, в конце шестимесячного пешего перехода, глядя вверх на последний крутой склон Святой Горы.
Мы так близки & в таком отчаянии. Шестнадцать дней к северу от Головы Змеи, большинство из них в холодной тени Роя, борясь с течами, которые мы не можем обнаружить, борясь с цингой, оцепенев от страха. Кто будет нас помнить? Не я, не добрый капитан Фиффенгурт: я не могу вспомнить вчерашний ужин, хотя Теггац уже месяц подает одни & те же три про́клятых богами блюда. Плохая память — одна из причин, по которой я заполняю эти страницы. Вторая — сама охота за словами помогает мне преодолевать страх. Навстречу чему мы идем? Концу Нилстоуна? Концу мечты об Анни & нашем ребенке, моем семилетнем мальчике или девочке? Или холодному концу Алифроса, когда Рой станет больше, чем мир, над которым он парит, солнце погаснет & замерзшее море раздавит «
В 900 году я сошел на берег в Утурфе́ & заплатил восемь пенни за пип-шоу, как делают все смолбои. Когда я снова вышел, мой приятель сказал, что в городе мзитрини, пытающиеся сжечь доки. Мы были очень взволнованы. Мы помчались в порт. Тогда я был быстр & оставил его позади, но я не знал Утурфе́ & неправильно оценил маршрут. Не успел я опомниться, как оказался на берегу & увидел, что солдат-мзитрини выпотрошил моего приятеля, как макрель. Жертва лежала на спине & держала убийцу за предплечье, как будто предлагая помощь, & лицо у нее тоже было как у макрели. Сиззи взглянул на меня, увидел мой безмерный ужас & ухмыльнулся. Я убежал & прятался в подвале, пока Арквал не отвоевал порт. Это была моя первая смерть. Я думал, что никогда не приду в себя, &, в каком-то смысле, был прав. Глупый, чистосердечный плут, который бежал в те доки, исчез; его место занял изменившийся, более холодный мальчик, который сбежал.
