Ночь роя полностью

Путешественники удалились в комнату, в которой они спали, и вскоре разразился настоящий спор, очень громкий. Дасту больше не хотел иметь ничего общего с селками, а Мандрик и Лунджа отвергли предложение Таулинина. Большой Скип и Энсил, казалось, разрывались. Крики становились все более горячими. Только Рамачни стоял молча. Пазел разочарованно посмотрел на него. Почему он ничего не говорит?

— Мне тоже не нравится слепой выбор, — сказал Герцил, — но мы не сможем залечить наши раны на смертельном марше или набивая животы, сидя здесь, под землей. — Он посмотрел на Мандрика и Лунджу. — Вы оба солдаты, обученные доверять оружию больше, чем словам. Как Неда и Кайер Виспек. Но опора на собственные силы — не всегда самый мудрый путь. Когда они сдались нам — своим архиврагам — это был акт мужества.

— Это был единственный выбор, не считая голода и изгнания, — сказал Виспек.

— И это именно то, перед чем мы стоим сегодня, — сказал Болуту.

— Чепуха! — сказал Мандрик. — С таким же успехом ты мог бы сказать, что эти двое были дураками, сдавшись — они все равно закончили голодом и изгнанием, и оказались в худшем положении, чем если бы остались на Песчаной Стене.

— Худшем? — спросил Виспек. — Ты не видел кораблекрушение возле нашего лагеря, полное длому с перерезанными глотками, и слово Платазкра, нацарапанное кровью на палубе.

— И вы преувеличиваете, капрал Мандрик, — сказала Таша. — Селки уже накормили нас и дали кров.

— И угостили красивой музыкой, — усмехнулся Дасту.

Лунджа с любопытством взглянула на него:

— У нас на Бали Адро есть поговорка: певец правдивее, чем оратор, но арфа еще правдивее.

— Очень мило, — сказал Мандрик, — но я все равно не хочу, чтобы меня отравили.

— Тут я с тобой согласен, — сказал Большой Скип. — Он говорит, что мы проснемся растерянными? Питфайр, мы прошли через это с грибными спорами в Лесу! Это было треклято неестественно.

— Эти существа тоже неестественны, — сказал Дасту, — и, клянусь дьяволом, они изворотливы, как мошки. Любой, кто им доверяет, — треклятый дурак.

— Я им доверяю, — сказал Нипс.

Все замолчали и посмотрели на него.

— Они много знают, — сказал он. — Может быть, они смогут мне помочь. И, возможно, у некоторых из вас тоже есть разум-чума, но они еще не знают об этом. Я сомневаюсь, что у селков есть лекарство, иначе они использовали бы его до того, как люди вымерли. Все равно я останусь с ними. Я никому не буду нужен, если превращусь в животное, и... — он посмотрел на Пазела и Ташу, моргая, — мне становится все труднее думать.

Его друзья бросились обнимать его. Пазелу пришлось отвернуться, чтобы Нипс не увидел его слез.

— Доверие опасно, — сказал Герцил, — но действовать в страхе еще опаснее. Давайте, мы должны решить. Неужели мы не примем протянутую руку?

— Да, не примем! — сказал Дасту. — Вы что, все размякли? Им нужен Нилстоун! Прошлой ночью они были на грани того, чтобы выпотрошить нас как рыб. Они узнали, что у нас есть маг, и решили, что шансы в бою не так хороши, как они предполагали. Теперь они рассчитывают на отчаяние, чтобы заставить нас попасться в их ловушку.

— Ты ничего не услышал в их музыке? — спросил Рамачни.

Пораженный Дасту повернулся к нему:

— А ты? Что такого особенного в этой треклятой музыке?

— Почти все, — сказал маг. — Это была часть Кандо Теахтенка, Творение-Песни Ауру, первого народа Алифроса. Именно Ауру построили башню, где мы сражались с Арунисом, чтобы охранять реку и посылать предупреждения; Ауру, чья последняя атака в Войне Рассвета загнала Горгонотов обратно в Ямы; Ауру, чье очарование красотой все еще звучит в некоторых сердцах, подобно звону заколдованного колокола, ударившего много веков назад. Все они ушли из этого мира, но, говорят, самые древние селки ходили с ними в их сумерках и слышали их песни целиком. Возможно, Таулинин ошибся как с нами, так и с Нилстоуном. Но селки извиняются подарками, а не словами, и эта музыка была подарком, даруемым немногим.

Снова воцарилось молчание. Потом заговорила Лунджа:

— Я им доверяю. Поступать иначе — безумие.

Мандрик посмотрел на нее, разгневанно:

— Ты права, Выдра, будь прокляты твои милые глазки.

Дасту презрительно рассмеялся, но он знал, что остался в одиночестве.

— Мы пожалеем об этом, — сказал он. — Если, конечно, нам посчастливится хоть о чем-то пожалеть. Если эти монстры позволят нам проснуться.

Его глаза или черный юмор в голосе сильно напомнили Пазелу о чем-то, но он не мог сказать, о чем именно. Они гуськом вернулись в вестибюль и обнаружили, что селки готовы. К каждому путешественнику подошел селк, державший в руках кусочек чего-то мясистого и коричневого.

— Мы должны посмотреть, как вы глотаете, — сказал Таулинин. — Не бойтесь, мы подхватим вас, если кто-то упадет.

Сердце Пазела бешено колотилось. Селк, которая несла его вверх по склону, шагнула вперед со странной улыбкой и немедленно вложила мясистый предмет между его губами. Вещь оказалась терпкой и скользкой. Селк в ожидании посмотрела на него. Пазел стал жевать.