Еще один нюанс, который не давал покоя Паршину, это отсутствие улик. Ни отпечатков пальцев, ни волокон одежды преступников, ни четких следов обуви, ни клочка бумаги, оброненного в спешке. Кровавые преступления, которым он стал свидетелем, выходили за рамки всего, что он видел раньше. Как преступники могли ухитриться не оставить следов? Там в одной крови утонуть можно, а у них пока все отпечатки смазанные, да и те лишь от обуви! Что это? Дьявольское везение или трезвый расчет?
Было и еще кое-что, что смущало следователя. У него возникло стойкое ощущение, что все эти убийства совершены ради самого убийства, а не ради наживы, мести или в порыве гнева. Это ощущение рождалось на уровне интуиции, но, переходя от одного места преступления к другому, это ощущение только укреплялось.
«Не вяжется, – размышлял Паршин. – Никак, в моем представлении, фигура Завьялова с преступлением ради самого преступления не ассоциируется. Одно дело – в приступе ревности зарубить обидчика тем, что первым подвернулось под руку, и совсем другое – обрекать ради трех грошей людей на смерть. Ведь он два месяца после того, как родню зарубил, по лесам прятался и ни разу ни на кого не напал. Возможно, я ошибся и преступления совершили не сбежавшие зэки. Тогда кто? Кого искать? Посмотрим, что даст поездка в Виндрей».
Преодолеть путь длиной в двадцать пять километров следователя Паршина заставила смутная догадка, которая возникла после рассказа Федьки-синяка. Сам факт, что мужчина, которого тот утром встретил в Виндрее, в обед оказался рядом с местом преступления, не насторожил следователя. В конце концов, и сам Федька проделал тот же путь, причем в тот же день, и ничего в этом подозрительного капитан не увидел. Но его рассказ заставлял задуматься.
В среду рано утром Федька-синяк, изнывая от желания выпить, выскользнул из дома бывшей одноклассницы и пошел прогуляться по деревне. Он надеялся встретить таких же, как он, «страдальцев», у которых по утрам «горят трубы», и, разжалобив их историей о том, как Зинка ввела запрет на спиртное, выпросить хоть малый шкалик «усмирить нутро».
Когда-то, при основании горно-владельческого села, здесь насчитывалось 265 дворов и две с половиной тысячи челяди, большая часть которой трудилась на дегтярных заводах, которых в округе было аж целых девять штук, о чем Федьке-синяку поведал за ужином Зинкин брат. Теперь же, хоть Виндрей и имел статус рабочего поселка, населения тут было чуть больше пятисот человек, которых разбросало по десяти улицам, довольно протяженным и удаленным друг от друга.
Вот по ним и прогуливался Федька-синяк в поисках собутыльника. Одна из улочек привела его на берег речки. Там от нечего делать он разулся и пошел вдоль берега, загребая воду босыми ногами. Метров через двести он его и заметил. Мужчина стоял к дороге спиной и копошился в камышах. Федька-синяк подумал, что наткнулся на рыбака, и решил завести разговор. Самым дружелюбным тоном он поинтересовался, хороший ли клев, но незнакомец его появлению не обрадовался. Услышав голос, он резко выпрямился, но не оглянулся. Лишь пробурчал что-то нечленораздельное.
Федька-синяк прошел еще пару шагов, будто не замечая недовольства мужчины, продолжая болтать про нестабильность удачи во время рыбной ловли. И тут мужчина повернулся к нему лицом и, грубо выругавшись, потребовал, чтобы тот уходил.
Тогда-то Федька и увидел, что в камышах лежит что-то крупное. Подумав, что мужик браконьерничает, а в камышах у него сети с незаконным уловом, Федька-синяк счел за благо ретироваться. Он вернулся на Зинкин двор и забыл о встрече до тех пор, пока не увидел этого мужика в родном Торбеево.
Теперь Паршин ехал в Виндрей для того, чтобы проверить версию Федьки-синяка. Если незнакомец действительно занимался браконьерством, он отыщет следы его незаконной деятельности на берегу. Версия с браконьерством казалась подозрительной, так как в Торбеево места для рыбной ловли куда как заманчивее. Об этом Паршин знал от своих коллег – любителей рыбалки. Так зачем ехать в Виндрей, если у него под боком отличный клев? Если же на берег его привела не рыбалка, то какой крупный предмет он прятал в камышах и почему разозлился на Федьку-синяка? И еще одно: если он живет в Виндрее, что он забыл в чужом заброшенном дворе?
Прежде чем ехать в Виндрей, Паршин выяснил, кому принадлежит дом, возле которого отдыхал под вишней человек в прорезиненном плаще. Оказалось, дом этот пять лет как пустует. Хозяин умер, остальные домочадцы после его смерти перебрались в Саранск, поближе к цивилизации. Дом продавать не стали ввиду его малой стоимости, но наведывались в Торбеево не чаще одного раза в год: покосить траву на участке да расплатиться с соседями, которые в зимний период присматривали за хозяйством. Вот и получалось, что мужчина в плаще с капюшоном, да еще и в чужом дворе не просто отдохнуть в Торбеево пожаловал.
