Выбравшись из носилок, Юсенеб смешался с толпой и направился обратно в сторону реки. Недалеко от пристани он приметил торговые ряды, а базар, как известно, самый лучший источник информации — надо только найти правильное место. Простая чистая одежда в сочетании со старческими морщинами не привлекали внимания, Юсенеб не представлял торговцам угрозы ни с одной стороны: такой не просит подаяния, не украдет, что плохо лежит, не станет вымещать господский гнев на бедных торговцах. К старости Юсенеб полюбил рынок Гераклеополиса. А в юности он презирал грязных торговцев; ставши царем, он постепенно понял, что именно этот рыночный сброд своими налогами приносит основной доход его казне; до отвращения наслушавшись о богатствах Египта, он предпринял самый дерзкий поход, правильно оценив слабость фараоновой власти. Одного он не учел — СИЛА была на стороне Египта и ею воспользовались. Тот кто рискнул это сделать, был наказан смертью, а он Юсенеб, это имя приклеили ему в Египте, удачно попал в услужение к самому Фараону и стал отчаянно завидовать свободным рыночным торговцам. В Гераклеополисе рынок служил ему источником всех новостей, и здесь, в Бубастисе, Юсенеб был уверен, что лучшего места для времяпрепровождения и искать не надо.
Праздник был самом разгаре. Даже во времена молодости Юсенеб не припоминал такого скопления людей и животных. Земля Египта сочилась богатством, изобилие превышало все, что он до сих пор мог себе представить: горы овощей и фруктов, про которые не ведали в Гераклеополисе, загоны для скота, поражавшие размерами, бассейны, полные диковинных рыб, запахи неведомых пряностей, скрытых мешковиной от ветра и пыли и бесконечное море людей под пыльной шапкой многоголосого восточного базара. Пробираясь сквозь толпу, Юсенеб услышал знакомый говор своего народа, постарался последовать за этими людьми, которые привели его к довольно странному заведению, предлагавшему давно забытую еду. На пороге он не подал вида, что понимает чужеземную речь, лишь достал из кармана дорогую монету и протянул ее хозяину заведения, тотчас принявшему подобострастную позу, препроводившему гостя на лучшее место и поспешившему подать самые изысканные блюда.
Ровно через неделю после прилета Катерины в Москву, та же старая «девятка» везла ее в Домодедово. По дороге обменивались ничего не значащими фразами. Говорить было уже не о чем. Рассказы о поездках в Европу уже никого не удивляли. Фотографии пересмотрели, знакомых обсудили. Новостей оказалось не так уж и много. Вечная тема израильского климата, тоже надоела. Катерина поймала себя на мысли, что, ее Темке все-таки повезло: его старики — на пенсии, распрощались с этой дурацкой страной, живут в свое удовольствие, ворчат, конечно, на дикость, левантийские нравы, но, по большому счету, Россия отстала безнадежно, и по-прежнему в ней многие не живут, а выживают. А как ей хотелось бы, чтобы родители попытались хотя бы понять ее нынешнюю страну — Израиль, преодолели непонимание, неприятие. Может, хоть сейчас произойдет хоть какая-то перемена, но потом пришла другая мысль, что может, так и лучше, что до израильской пенсии им еще далеко, и шансов найти мало-мальски подходящую работу практически нет. А продавать квартиру в сталинском доме, сейчас не имеет смысла.
Вспомнилось, как они с Артемом и Мишкой улетали на ПМЖ, все напоминало непонятный сюрреалистический сон, правда, уже не надо было месяцами стоять в очередях за билетами — все организовывал Сохнут, да гражданство российское оставили. Но, конечно, никто из них не мог представить, с чем придется столкнуться в новой жизни. Сейчас-то все по-другому, она летит домой, а не в пустоту и неизвестность, еще пара часов, и она в самолете, а Эль-Аль, чтоб они были здоровы, все-таки уже почти Израиль, и можно расслабиться. Все буднично, по сравнению с прошлым отъездом шесть лет назад, но все равно, на глазах у всех слезы. Скорее всего, я сюда больше ни ногой, подумала Катерина, и если родные не преодолеют своих предубеждений к Израилю, то неизвестно, когда еще свидимся.
