– Практически весь ноябрь я занята: работаю над нашей новой коллекцией. А в январе – феврале готовлю новое шоу. Как насчет начала декабря? Тогда я могла бы выкроить пару недель, – предложила она, с надеждой глядя на Дхарама.
Бенедетта была готова открыть совершенно новую для нее страну, новую вселенную и нового мужчину. Это немного пугало ее, но и внушало воодушевление. Дхарам заверил ее, что с ним она будет в безопасности. Бенедетта поверила ему. По всему, что она знала о нем, он был ответственным, добросердечным человеком, к тому же заботился о самой Бенедетте, продемонстрировав это своим терпением в прошедшие четыре месяца. Так что теперь перспектива поездки в Индию вместе с ним воодушевляла ее.
Ко времени отъезда Дхарама из Милана утром в понедельник Бенедетта чувствовала себя с ним очень комфортно. Она приходила позавтракать с Дхарамом в его отель, несколько раз побывала в его номере, и он снова держал ее в своих объятиях и страстно целовал. Они провели вместе субботу и воскресенье, и этот уик-энд стоил всех месяцев одиночества. Некая первоначальная неловкость в их отношениях начисто исчезла. Теперь они могли двигаться вперед вместе, чтобы испытать то, что приготовила для них жизнь.
Дхарам проводил ее до выхода из вестибюля отеля, когда ей надо было возвращаться на работу. Шофер уже ждал Бенедетту, но Дхарам, не таясь, наклонился и коснулся ее теплых губ.
– Я позвоню тебе, когда прилечу в Лондон. До скорой встречи, – прошептал он и добавил: – В Дели.
Когда ее автомобиль тронулся, Бенедетта помахала ему рукой, и Дхарам вернулся в отель с улыбкой, унося вкус их прощальных поцелуев. Он был счастлив.
После Недели моды в Париже Аня упорно работала, что требовало массу времени, и ее карьера вновь пошла в гору. Она подписала много контрактов на демонстрацию мод в Лондоне, Нью-Йорке, Париже и Токио, а потом вернулась в Милан, где жила в напряжении, страстно желая вновь оказаться в мире моды. Аня была рада вновь увидеть Грегорио и ребенка, но, по существу, за несколько недель Милан стал местом, которое она изредка навещала, но отнюдь не ее домом.
Встретив Аню в аэропорту, Грегорио в ту же секунду почувствовал произошедшую в ней перемену. Она вернулась в свою былую жизнь и больше не принадлежала ему. Грегорио попытался поговорить с ней на эту тему и обсудить ситуацию, но она всякий раз замыкалась в себе, едва он поднимал этот вопрос. Даже дочка стала иначе реагировать на нее: начинала плакать, стоило Ане взять ее на руки. Центром вселенной Клаудии был отец, а Аня чувствовала себя за ее пределами и лишь жаловалась на то, каким капризным растет ребенок.
– Тебе надо проводить с ней больше времени, – мягко пожурил Аню Грегорио.
Но Аня не могла подолгу оставаться в четырех стенах и при первой возможности сбегала в тренировочный центр, или за покупками, или же просто часами висела на телефоне, болтая со своим агентом или многочисленными друзьями по всему свету. Аня неожиданно стала казаться моложе и не стремилась остепениться. Она хотела забыть трагедию, разыгравшуюся в госпитале, не дать ей перерасти в чувство материнской любви к выжившей дочке.
Все, о чем ныне думала Аня, так это о наслаждениях, страстно желая наверстать упущенное время. Она снова стала той независимой и легкомысленной девицей, с которой у Грегорио случился роман, но отнюдь не матерью, давшей жизнь дочери и опечаленной смертью рожденного ею сына. Она вела себя так, словно Клаудиа была чужим ребенком, и ее нервировал вид Грегорио, постоянно возящегося с дочерью, купающего или кормящего ее, показывающего ей какие-то картинки. В ее глазах это умаляло его как мужчину и лишало сексуальной притягательности. Куда больше он впечатлил Аню год назад, когда их роман только начинался. Она содрогалась, вспоминая теперь об этом. Оба они изменились. Грегорио стал намного серьезнее, а ее куда больше заботили развлечения. К тому же он грустил по всему, что он потерял, а пережитые ими вдвоем испытания сделали его чувства более глубокими.
Несколько раз Грегорио проходил мимо своего бывшего дома, размышляя о том, чем сейчас занята Бенедетта. Ему хотелось повидаться с ней, но у него не хватало смелости. Он знал, что Бенедетта не захочет говорить с ним, но даже если бы и захотела, то он понятия не имел, что ей сказать. Как он может вымолить у нее прощение за то, что своими руками разрушил ее жизнь? Теперь он понимал, что был не в себе в момент рождения близнецов, в его голове царило только внезапно свалившееся на него отцовство, а перед лицом происшедшей трагедии он обманывал себя, считая, что Аня значительно серьезнее, чем она была на самом деле.
