И вдруг она увидела весь путь, что прошла; на языке, выученном по книжкам, на языке, с которым по-настоящему только-только начинает осваиваться, она рассказывает о себе, рассказывает о своей жизни мужчине, а он внимательно слушает и смотрит на нее, не моргая (порой погружаясь глубоко в себя и возвращаясь не сразу, через несколько секунд), и она сама поражается тому, насколько далека была от всего этого, насколько невероятно то, что она оказалась именно здесь и сейчас, и насколько естественным, даже предначертанным теперь ей это кажется. Она так безустанно переезжала из одного места в другое, что воспоминания ее порой доходят до степени размытости того фотоснимка в движении, сделанного шутки ради на парижской улице в фотоавтомате, до летящего почерка, которым она строчит матери письма, до той скорости, с которой выбивает дробь, стуча по клавишам пишущей машинки по утрам в эти октябрьские дни у себя в комнате, где лужицей растекается солнце на квадратах плитки, где она позволяет увлечь себя, пожалуй, даже не вдохновению, а энергии пальцев. Она из такого далека, что ее опьяняет почти невозможность, несмотря ни на что, происходящего с ней; в ее изложении события выстраиваются в том порядке, который, она сама знает, ложен, но служит намеком на скрытую неизбежность, смягчая ощущение невероятности. Она пришла сюда из комнаты с низким потолком, в которой, далеко за полночь, читает девчонкой при свечке (а если приближаются тяжелые шаги отца, быстро задувает ее, хотя прекрасно знает, что запах непременно ее выдаст); путь ее проложен от поездов, что ныряют в туннель в направлении Манхэттена и внезапно оказываются в бесконечном головокружительном ряду быстро мелькающих опор моста, переброшенного через Ист-Ривер, где взгляду сидящего возле окна пассажира открывается вид на океанскую бухту и утесы стремящихся к небу зданий, а дальше, под подрагивающим скелетом опор Вильямсбургского моста, видны трансатлантические лайнеры, выстроившиеся у причалов, с их грозными низкими сиренами и столбами черного дыма над раскрашенными в черное и белое, белое и красное трубами. Она пришла из аудиторий и с зеленых лужаек под колоссальными деревьями университета для детей иммигрантов, которые разрываются между этим миром, единственно им знакомым, и миром другим, тем, что проектирует на их судьбы тени неуверенности и преследований, хотя им там никогда уже не оказаться, так как это далекая реальность, что привезли с собой их родители. Но в первую очередь она, конечно же, пришла из взрывающего мозг осознания ошибки, в которой ей некого винить, кроме себя самой, ошибки, которой так легко можно было избежать, но на совершении которой она настаивала даже не в силу некой слепоты или восторженности, а по причине невероятно глупой гордыни: чтобы противостоять давлению, попрактиковать сопротивление, воспитанное ею в себе самой, реализовать желание бунта. С какой легкостью разбазаривала она сокровище свободы воли: даже не ради любви, а всего лишь чтобы пойти наперекор, сделать именно то, чего родители просили не делать, так что это намерение стало в ее глазах самим воплощением свободы. Она вышла-таки замуж за своего университетского приятеля на несколько лет старше нее, прекрасно зная, что совершает ошибку, сказала она Игнасио Абелю, и, когда произносила эти слова, в память вихрем ворвался образ женщины с широкими бедрами и меланхоличным взглядом, а рядом с ней — девочки в старомодном платьице, с бантом в волосах, обе они подошли к нему после его лекции в резиденции; женщины, рядом с которой оказалось одно незанятое место, на которое она, Джудит, и уселась; той, что окинула ее быстрым взглядом, почти искоса, хотя и сверху вниз, с инстинктивной подозрительностью — ровно в тот момент, когда она потребовала от Морено Вильи, чтобы тот срочно представил ее Игнасио Абелю. Кто ж знает, что за глубинный смысл скрывался в этих ее действиях. Еще прежде, чем она покинула унылое здание суда, где со всей положенной торжественностью совершилось ее бракосочетание, Джудит Белый уже знала, что совершила ошибку, что даже ее отречение от девичьей фамилии было непоправимой ошибкой, каким-то поруганием. И все же она предпочла закрыть на это глаза. Поистине, не устаешь удивляться, на что только не будешь готова закрыть глаза, если уж ты решилась ничего не замечать, стать слепой, особенно если эта слепота — добровольная. Никто не связывает тебе руки, не заталкивает в темницу и закрывает на ключ; никто силой не завязывает тебе глаза и не затягивает концы повязки на затылке тугим узлом, чтобы ты не смогла ее развязать, даже если освободишь руки. Это ты, ты сама прядешь нити и ткешь эту повязку и эту веревку, ты сама, по своей воле протягиваешь вперед руки и ждешь, пока узел не затянется туже, ты сама воздвигаешь стены своей темницы, закрываешься изнутри и убеждаешься, что висячий замок — вот он, на своем месте. Ты сама делаешь все необходимые шаги, один за другим, а если кто-то пытается предупредить тебя об опасности, единственное, чего этот доброхот может добиться, — это усилить упрямое приближение к катастрофе. Порой тебя охватывает чувство облегчения от осознания того, что ты еще не дошла до края, а иногда — что пути назад уже нет. Сомнение воспринимается как невозможное предательство, в котором страшно признаться самой себе. Она успешно окончила Сити-колледж и могла бы с легкостью написать диссертацию по испанской литературе под руководством профессора Ониса в Колумбийском университете, параллельно преподавая испанский студентам младших курсов. Пробудившие ее воображение героини Генри Джеймса, на которых ей хотелось быть похожей в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, обычно получали в наследство состояние, позволявшее им путешествовать по Европе в одиночку, однако теперь жизненным идеалом для нее стала комната Вирджинии Вульф, одиночество эмансипированной женщины, зарабатывающей столько, чтобы ни от кого не зависеть и, ничего не страшась, развивать свои склонности или пестовать свой талант. У матери ее не имелось не только пианино, но и комнаты. Их тесные клетушки были заставлены кроватями детей, ей же приходилось дожидаться, пока все засиут, чтобы перечитывать свои любимые русские романы или в полной тишине повторять мелодии по разваливающимся на листки партитурам, более тридцати лет назад прибывшим в сундуке из Санкт-Петербурга.
