Сказав это, она покраснела, на минуту став моложе. Она всегда выглядела слишком застенчивой девушкой, которая ко времени их знакомства уже не рассчитывала на жениха, и родители предрекали ей ту же судьбу, что и ее незамужним тетушкам, в чьей компании она иногда проводила воскресные вечера, читая молитвы. Ее слишком широкие бедра прочно восседали на берегу лагуны, щиколотки обнаруживали явную склонность к опуханию, черные волосы, уложенные старомодной волной, ее старили; но вот глаза светились точно так же, как пятнадцать лет назад, со страстным и таким беззащитным выражением, словно ее резким толчком перевели из точки полной безнадежности в ту, когда хочется всего и сразу, из покорности в безудержную смелость, а уже оттуда — в предощущение разочарования, в неверие в то, что ей уготовила жизнь. Теперь ей уже хотелось, чтобы дети не были так близко; чтобы не кричали так громко, ища плоские камешки на берегу, а потом считая, сколько раз подскакивает каждый из них, мастерски пущенный по гладкой поверхности воды. То, что они прибежали к ним, уставшие и голодные, с раскрасневшимися от беготни и веющего с гор ветра щеками, требуя полдника, который был принесен в плетеной корзинке, стало для нее помехой. Для Игнасио Абеля — облегчением. Солнце начинало клониться к закату, прячась за сосны, в воздухе повеяло влагой, усилились ароматы леса, тимьяна и ладанника, запах сухих сосновых иголок. Колокольца и мычанье коров, как и бубенцы овец, только подчеркивали воспринимаемую на слух широту и даль. Если бы воздух стал еще прозрачнее, на горизонте можно было бы разглядеть белое пятно Мадрида. Как только косые лучи солнца перестанут касаться глади воды, образуя над ней тонкую золотую дымку, похолодает. Тайный предатель, безнаказанный в своем притворстве, Игнасио Абель решил, что еще придумает какой-нибудь предлог, чтобы вернуться в Мадрид в воскресенье вечером; что ему, наверное, не стерпеть, не слыша голоса Джудит Белый: он пойдет в деревню за покупками и попробует позвонить ей с единственного имеющегося там телефона, в кафетерии на вокзале. Он поднял глаза, выходя из своего отчуждения, из тайного путешествия в другой мир — невидимый и смежный. Устроившись на валуне, дочка жевала бутерброд, читая роман Жюля Верна. Адела неуклюже прохаживалась по берегу, разминая затекшие ноги, смахивая сосновые иголки и травинки с юбки. Сын глядел на него широко распахнутыми глазами, как будто умел читать в его подсознании и уже предчувствовал обман, как будто уже зная, что следующим вечером отец уедет обратно в Мадрид один и что, если он и отправится в Америку, тоже их с собой не возьмет.
