Но сначала все было не так. Довольно долгое время он думал, что лучше бы им вовсе не появляться на свет; тяжкими ночами с непрерывным плачем и лихорадкой он ощущал себя загнанным в душную западню ответственности. Он уехал от них, уехал далеко-далеко, но и там его преследовала вина, становилась еще острее, еще больнее ранила на расстоянии. В Веймаре, узнавая почерк жены на конверте, он каждый раз опасался найти внутри известие о том, что один из детей серьезно болен (конечно же, мальчик — не только младший, но и намного более слабенький, чем его сестра). Особый ужас вызывали телеграммы. Идет он порой по улице, наслаждаясь ночным покоем после трудного дня, до краев заполненного учебой и работой в Школе архитектуры, и вдруг появляется предчувствие, что стоит появиться в пансионе, как хозяйка, с выражением тяжелого немецкого безразличия на лице, протянет ему срочную телеграмму. Он боялся несчастья, но еще больше — возмездия. За то, что уехал и не скучает. За то, что забывается в страстных объятиях любовницы-венгерки, которая, испытав оргазм, отодвигает его от себя, закуривает сигарету и, кажется, начисто забывает о его существовании. За то, что подал заявку на стипендию для обучения за границей, ни слова не сказав Аделе, и тянул до последнего, ничего ей не говоря, трусливо надеясь, что заявку не удовлетворят и не потребуется ни смелость заговорить, ни последующая за этим мелодрама. Боялся телеграмм, внезапных звонков, стука в дверь, признаков чего-то, что всплывет на поверхность и все испортит.
Колымага на деревянных колесах с железным ободом остановилась возле низкого оконца привратницкой, и копыта лошади или мула процокали по булыжной мостовой, но он так и не поднял голову от тетрадки, где выполнял задание по черчению: обводил синими чернилами проведенные карандашом линии (две параллельные линии не имеют точек пересечения, даже если продолжаются бесконечно долго), окуная в чернильницу самый кончик пера, чтобы не посадить кляксу. Другая эпоха, практически другой век, ему тринадцать: зима 1903 года (короля короновали всего несколько месяцев назад: Игнасио Абель наблюдал, как тот проезжал в парадной карете, окруженный золотыми киверами с плюмажем, и вдруг, неожиданно для себя, увидел его совсем близко и понял, что король ненамного старше его самого, а лицо под козырьком высокого кивера — длинное и бледное — лицо мальчика, которому скучно). Постучали в дверь парадной, но и тут он не поднял голову, потому что дверь всегда открывала мать. Снова раздался стук, на этот раз громче, и вот тогда он вспомнил, что мать вышла, попросив его присмотреть за дверью. Какой-то незнакомец в кепке и блузе каменщика попросил ее позвать, и когда мальчик ответил, что матери нет дома, а он — ее сын, окинул парня странным взглядом. Рука его все еще держала деревянную вставочку со стальным пером. Он сжал ее так сильно, что деревянная палочка сломалась надвое, когда пришлось подойти к телеге, в которой лежал этот куль, накрытый пустыми мешками из-под цемента. Колеса телеги оставят на земле и в пыли две параллельные линии, которые никогда не пересекутся, даже если продолжатся бесконечно долго по всем дорогам, везя на струганных, подпрыгивающих на рытвинах досках мертвое тело, накрытое пустыми мешками. На мешковине — большое темное пятно, цвет которого в свете газовых уличных фонарей, только что зажженных, он не в силах разобрать. Отец, всегда такой ловкий, так нетерпеливо досадовавший на своего сына, у которого на высоте всего нескольких пядей от земли уже кружится голова, упал с лесов, сломав себе шею. Еще долго, еще много лет будет ему сниться, как, чтобы увидеть лицо, он откидывает грязную мешковину с большим темным пятном. В мягкой детской ладошке деревянная вставочка ломается пополам, и острая щепка вонзается в потную кожу. Чувство отцовства, замешанное на вине, соединяется в нем со страхом перед несчастьем и с нетускнеющим воспоминанием о незащищенности безотцовщины, и ее ни объяснить, ни исправить. Головокружение перед двумя хрупкими жизнями, с которыми он, отец, скреплен тягостной ответственностью, побеждало тянущееся из прошлого сочувствие к мальчику, что склоняет голову над тетрадкой в скудно освещенной комнате, навечно застыв в дали времен за мгновение до прозвучавшего стука в дверь; тот мальчик еще не знает, что он — единственный сын вдовы, склонный к умеренности и добродушию, образцовый ученик в приходской школе госпитальеров, избавленный от каторги физического труда не только в силу своего прилежания и ума, но и благодаря сбережениям, что годами делал его отец, зная, что уже нездоров, зная, что оставит сына беззащитным, сына слишком слабого, чтобы зарабатывать себе на жизнь, как когда-то он сам. Он был серьезно болен и упал с лесов не из-за того, что споткнулся, не из-за того, что отошла плохо закрепленная доска, а потому что у него разорвалось сердце.
