Он рисовал маленький домик и говорил своим детям, что это домик для блошек; рядом с ним появлялось дерево, потом автомобиль, немного подальше — мост с арочным пролетом, в точности повторявшим арку Виадука или же ту, которую спроектировал инженер Торроха, чтобы провести дорогу над протекающим в ущелье ручьем в Университетском городке; крытый перрон железнодорожной станции с часами, висящими на балках, — маленькие римские цифры на циферблате с величайшей аккуратностью выводились тончайшим грифелем, способным сломаться от малейшего нажима. С тем же ребячливым удовольствием разглядывал он и макет Университетского городка, что потихоньку рос в одном из помещений технического бюро, являя собой уменьшенную копию того, что было за окнами, с тем только отличием, что там поначалу был не чистый лист бумаги, а пустой участок раскорчеванной и разворошенной земли, откуда пока еще торчали печальные пни тысяч сосен, которые пришлось срубить (мир, к сожалению, не безграничен, и построить хоть что-то, не убрав нечто другое, невозможно). Как Гулливер в Стране лилипутов взирал на крошечный город, в котором шаги его произвели бы землетрясение, так и перед ним был город, что начинался как созданный из бумаги и чернил, клея и картона, а еще деревянных кубиков, и он глаз не мог оторвать от фрагмента мира, уже трехмерного, но пока что не существующего или уже начинавшего существовать, но медленно, слишком медленно. За окнами бюро экскаваторы прокапывали на очищенном участке глубокие канавы, поднимая в зубастых ковшах пни с корнями, что торчали, как голые ветки деревьев, проросших в глубь земли (чтобы строить, нужно сначала срубить деревья и убрать мусор, нужно расчистить и выровнять почву, сделать так, чтобы поверхность земли стала как можно более ровной и абстрактной, словно лист ватмана на чертежной доске). По площадкам и земляным валам муравьями бегали рабочие, они ловко карабкались по лесам, мельтешили в коридорах и будущих аудиториях, штукатуря стены, кладя плитку, заканчивая один ряд кирпича и начиная следующий; истинные короли своих ремесел, эксперты в умении придать истинную форму и объем тому, что начиналось как ни на что не претендующая фантазия в альбоме для рисования; меднолицые мужчины в беретах и с цигарками, прилипшими к губам; мощные грузовики-самосвалы и караваны ослов, подвозящие емкости с известкой и кувшины с водой в переметных сумах; вооруженные охранники обходят по периметру стройплощадку, чтобы отгонять ватаги безработных, которые пытаются проникнуть на стройку и взяться за работу, хоть их никто и не приглашал, или перевернуть или поджечь строительную технику, которая, уменьшая поденную оплату, обрекает работников на голод. Примитивные люди, верящие во второе пришествие, ничем не отличались от этих, только теперь они ослеплены не ожиданием конца света, а коммунистическим анархизмом. Незначительным усилием воли, с помощью своего рационального воображения Игнасио Абель мог увидеть завершенными здания, на лесах которых все еще трудились каменщики и раскачивались краны с электромоторами: красивые кубики из красного кирпича на солнце, продернутые строгим визуальным ритмом оконных проемов на темно-зеленом фоне отрогов Сьерры. Он видел проспекты с раскидистыми деревьями, пока что всего лишь тонкие прутики или же и того меньше — собственными руками вырезанные из картона и приклеенные на тротуары макета фигурки. Сейчас студенты факультета философии и филологии идут к нему по пустырю: здание было сдано в эксплуатацию в страшной спешке, с недоделками (в аудитории, где уже проводятся занятия, слышны голоса рабочих и звуки их молотков), но он своим нетерпеливым воображением видит, как эти студенты приезжают сюда по широким и прямым проспектам на скоростных трамваях, как они гуляют в тени деревьев, лип и дубов, рассеянных то тут, то там группами на зеленом газоне, который когда-нибудь появится на этой израненной земле; эти юноши и девушки — здоровые, сытые, с длинными и сильными костями благодаря содержащемуся в молоке кальцию, — они не только дети представителей привилегированных классов, но и дети рабочих, и все они получили среднее образование в хороших общественных школах, где рациональность знания не проедена ржавчиной религии, а успехи в учебе имеют вес гораздо больший, чем богатство и происхождение. Бурлению испанской крови он неизменно предпочитает эффективность сока растений; политике — ботанику; пятилетним планам — планы оросительных систем. Известковые отроги гор, в которые практически со всех сторон света, кроме запада, упирается Мадрид, напоминают ему пустыни религиозных фанатиков. Водопровод, трамваи на электрической тяге, деревья с широкими густыми кронами, хорошо проветренные пространства. «Абель, для вас социальная революция — вопрос общественного строительства и паркового искусства», — как-то раз сказал ему Негрин, и он ответил: «А разве для вас — нет, дон Хуан?» Он почти различал там свою дочь, какой она будет через несколько лет, словно нарочно созданная именно для этого факультета — философско-филологического, видел ее энергичной и взрослой, такой же уверенной, как и сейчас, видел, как она выпрыгивает из трамвая в туфельках на каблучках, в носочках и с книжками под мышкой, видел локоны под надетым набекрень беретиком, ее расстегнутый плащ, видел ее похожей на этих вот девушек, пока еще очень редко встречающихся среди студентов-мужчин. Будущее не как туман неведения или проекция безумных желаний, не как гадание на картах или по линиям руки, не как зловещее ремесло разного рода предсказателей конца света или рая на земле. Будущее предначертано синими линиями чертежей и макетов, к которым приложил руку он сам, с его любовью к вещам, что можно создать руками, изобразить при помощи циркуля и рейсфедера, а потом вырезать ножницами, слушая звук стали, рассекающей плотную бумагу. Высшее эстетическое наслаждение — мгновенное визуальное восприятие. Увидеть нечто завершенное, окинуть взором в один миг, понять глазами, почувствовать пальцами форму. Игнасио Абелю нравятся деревянные кубики его детей, нравится типография сборников Хуана Рамона Хименеса, нравится поэзия прямых углов Ле Корбюзье. Пустынные окрестности Мадрида для него — чистый ватман на чертежной доске, на которой можно спроектировать целый город, гораздо больший, чем кампус. Прямые перспективы, что уткнутся в горизонт Сьерры, линии проводов над трамвайными рельсами и электрических кабелей, рабочие районы, застроенные домами с белыми фасадами и большими окнами, окруженные садами. В той же степени, в которой он не доверял суетности слов, горячим и ядовитым испарениям споров, он любил конкретику действий и вещи, которые можно потрогать руками, вещи, сделанные добротно. Школа со светлыми и удобными классами, с просторным двором для игр на переменах, с отлично оборудованным спортзалом; прочный и красивый мост; рационально продуманное жилье с водопроводом и ванной комнатой — более действенных способов улучшить жизнь он не знал.
