Когда дети были еще маленькими, Игнасио Абель смотрел на них в некоторой рассеянности и с тревогой — заниматься ими терпения у него не хватало. Однако он стал обращать на детей гораздо больше внимания, как только те обрели дар речи. Самые давние его воспоминания о первых годах обоих ассоциировались со страхом перед болезнями. Внезапный жар посреди ночи; плач — нескончаемый, горький, неустанный, без видимой причины; струящаяся из носа кровь, которую невозможно унять; бесконечный понос; кашель, вроде бы утихший после многочасового приступа и вновь начавшийся, такой глубокий, словно задался целью в клочья разорвать детские легкие. По его смутным представлениям, либо Адела, либо кормилица, либо же девушки-служанки, судя по всему, как-то умели справляться с этими ситуациями, знали, к какому средству прибегнуть или когда наступала необходимость звать врача. Он же чувствовал себя одновременно и ничего не умеющим, и усталым, и до смерти напуганным, и снедаемым раздражением. Мальчик с самого рождения был слабеньким, еле живым после долгих мучительных родов, когда казалось, что умрет либо Адела, либо он, либо оба. Крохотный, весь ярко-красный на руках у акушерки, когда она вышла из спальни и протянула ему сына: ручонки такие маленькие, такие сморщенные, пальчики тонюсенькие, как у мышонка, короткие ножонки заканчиваются миниатюрными стопами, кожа покрыта какими-то струпьями, синюшная и вялая, слишком свободная для тонких косточек новорожденного. «Совсем маленький, но очень здоровый, хоть с виду и не скажешь», — сказала повитуха, когда он ощутил на своих руках завернутое в шерстяную шаль почти невесомое тельце, казавшееся бездыханным. И вдруг оно резко, словно в спазме судороги, дернулось. Тогда его ужаснула его слабость, он почти устыдился ее, стал стесняться своего сына — такого плаксы, такого болезненного, так нескоро открывшего глазки, покрытого красной, словно у недоразвитого детеныша — то ли котенка, то ли кролика, то ли лягушонка, — кожей; той подобной крошечному несмелому огоньку жизни, которую может задуть первый порыв ветра в первые же месяцы. Адела пролежала в горячке и бреду несколько недель, а едва пошла на поправку, впала в депрессию, извлечь из которой ее не смог даже беззащитный ребенок, который без устали кричал, широко, во все лицо, разинув рот и крепко сжав распухшие, лишенные ресниц веки, и его голая грудка, как у ощипанного птенчика, как у лысого то ли крольчонка, то ли котенка или же попросту амфибии, ходила ходуном то вверх, то вниз с бешеной энергией, с яростной решимостью обеспечить продолжение плача. Кормилица, служанки, многоопытные женщины, члены семьи, медицинские сестры и доктора, вызываемые в дом посреди ночи, дон Франсиско де Асис и донья Сесилия, незамужние тетушки, дядя-священник — все эти люди заполнили их квартиру, в те времена гораздо более скромную по сравнению с будущей квартирой на улице Принсипе-де-Вердага, мельтеша в притворной деятельности: кипятя кастрюли воды, наливая бутылочки с молоком, готовя пеленки, лекарства, влажные компрессы для метущейся в горячке Аделы, смешивая домашние средства от поноса для младенца, и это мельтешение было таким же непрестанным, как и его безутешный плач на фоне молитв за здоровье разрешившихся от бремени и древних старушечьих заклинаний. Игнасио Абель проводил ночи без сна возле молчаливой безвольной жены, а рано утром, измотанный, терзаемый чувством вины, с облегчением выходил из дома под совершенно неоспоримым предлогом работы. Звонил по телефону из скромного бюро, в котором тогда работал, консультировался с докторами. И, втайне от всех, подал в Совет по дополнительному образованию заявку на стипендию для учебы в Германии на целый учебный год во вновь открывшейся Школе архитектуры, основанной в Веймаре Вальтером Гропиусом. Он садился подле постели, на которой, подпертая высокими подушками, дремала или просто смотрела в пустоту Адела, рядом, за стенкой, на руках кормилицы заходился в плаче ребенок, чуть дальше незамужние тетушки, дон Франсиско де Асис и донья Сесилия читали молитвы розария под руководством дядюшки-священника, а младший брат жены кусал ногти и потел, нервно двигая туда-сюда челость, упорствуя в мыслях о том, что так или иначе, но вина за несчастье, если оно все же случится, падет на отца ребенка — вечно подозрител ьного в его глазах зятя. Если же воцарялась тишина, то Игнасио Абелю казалось, что ребенок уже умер, или же, замирая, он глядел, как тот дышит на руках у кормилицы, и считал секунды, оставшиеся до возобновления плача. «Еще чуть-чуть, и он заснет, если пройдет еще секунда, а я его не услышу, то орать он не будет до утра». Виновато перебирал в уме документы, поданные в Министерство народного образования, просчитывал шансы получить официальное письмо с известием о назначении стипендии. Мальчик поправится: дочке-то уже почти три годика, и она всегда была крепенькой и здоровой. Боясь в это поверить, он видел себя входящим в поезд на Северном вокзале; опершимся о холодное стекло окна вагона, за которым над зелеными полями и сероватым туманом медленно встает солнце, а поезд все так же движется вперед вдоль очень широкой реки. В воображении он повторял немецкий, выученный усилием воли в университете; шепотом читал немецкие книги, выискивая незнакомые слова в словаре; втайне готовился к чему-то, о чем не знал, случится ли оно; он даже еще не был уверен, что в нужный момент наберется смелости. Почему ж он не противодействовал нетерпеливому желанию Аделы забеременеть, а потом родить и второго ребенка, озабоченной то ли тем, что она уже не столь молода, то ли сомнениями в том, что удержит мужа? Прошло больше минуты, мальчик не плакал; у него закрывались глаза — может, этой ночью и удастся поспать часок-другой. Но плач возобновлялся — еще более горестный, без устали, без утешения, с неизменной яростью, бесконечно пребывающей в малюсеньких легких новорожденного существа, еще слепого, то ли мышонка, то ли лягушонка, однако с мускульной силой, казавшейся невозможной в таком жалком создании, покрытом вялой морщинистой кожей и с сомкнутыми глазками, весом менее двух с половиной кило при рождении. «Очень маленький, но зато очень здоровый», — сказала ему тогда акушерка — обманывала, наверное, они ведь доки в тех случаях, когда требуется ложь во спасение. «Нужно его окрестить, и чем раньше, тем лучше», — тяжело, по-мужски, опуская руки на плечи горюющего зятя, изрек дон Франсиско де Асис, вынырнув из шепотного сумрака, в котором тетушки и другие родственники читали молитвы, привлеченные предчувствием близкого несчастья, заполнив собой его дом с непосредственностью хозяев. Однажды вечером дядюшка священник явился в полном литургическом облачении и в сопровождении служки, и поплыл запах ладана, смешиваясь с запахами лекарств и грязных пеленок младенца. «Это тяжело принять, сын мой, но если этот ангел нас покинет, то нужно сделать так, чтобы он прямиком отправился на Небеса». Они принесли с собой святую воду, серебряную купель, вышитые пеленки, свечи с написанным на них именем младенца. Не спрашивая ни его, ни, по всей видимости, Аделу, пребывающую в вечной полудреме, упершись взглядом в стенку напротив, незамужние тетушки, в чьих именах Игнасио Абель все время путался, помогли кормилице облачить крошечного младенца в длинное одеяние с голубыми лентами и расшитым подолом, в котором тельце его совсем потерялось: неукротимая грудь вздымает ткань, ножки, похожие на спички или полупрозрачные лапки лягушонка, яростно бьются в складках, заканчиваясь малюсенькими синюшными пяточками, покрытыми струпьями, с которыми не смогла справиться ни одна мазь. Донья Сесилия, незамужние тетушки, кормилица, заплаканные служанки — все взяли в руки по свечке, как на досрочных похоронах, дядя Виктор гордо вытянулся в роли крестного, хотя на его лице отчетливо читалось неудовольствие по поводу слабости и плача ребенка, явных доказательств того, что в нем взяла верх слабая кровь отца — меньшее зло, на которое была вынуждена пойти семья Понсе-Каньисарес-и-Сальседо, чтобы получить потомство. Этот младенец, первый внук мужеского пола, пришел в этот мир худеньким и плаксивым — еще одно свидетельство того, что нельзя полагаться на никому не нужного чужака, осеменителя со стороны, столь же сомнительного в его мужских качествах, как и в его идеях. «Мужайся, зятек, парень выкарабкается. В нашей семье никогда еще не было, чтоб младенцы умирали».
