Как странно, что время, предшествующее чувству вины, продлилось так долго, — подарок без задней мысли, еще более дорогой по прошествии времени, город на двоих, в основном потаенный, но безграничный: сумрачные кинозалы и закусочные на свежем воздухе, откуда взорам открываются широкие, словно морской горизонт, просторы с сосновыми борами Каса-де-Кампо и Монте-де-Эль-Пардо, с подернутой дымкой Сьеррой вдали; тайная, сдаваемая по часам комната в частном отеле в конце улицы О’Доннелл (звонки трамваев и гудки автомобилей едва слышны сквозь задернутые шторы, призванные создать среди бела дня симулякр ночи) и публичное пространство залов Веласкеса в Прадо — ранним зимним утром, сразу после открытия, когда музей еще только распахнул свои двери и туристы пока не успели собраться. Тогда он еще просыпался по ночам с инстинктивным ощущением счастья, врывающегося в сознание, и, взглянув на циферблат будильника с фосфоресцирующими цифрами, внезапно вспоминал, что до встречи с ней осталось всего три часа. Как странно, что в душу его пока не проник настоящий страх, предчувствие того, что случится нечто неожиданное и он не сможет увидеть ее сегодня или вообще уже никогда, что в силу какой-то случайности она окажется отброшена от него: или ее уведет другой мужчина, или она сама решит уйти, уехать от него, пользуясь той самой суверенной свободой, которую привезла с собой из Америки в Европу, той самой, что позволила ей стать его любовницей. Он бреется после душа, смакуя на языке свой секрет, видя перед собой в зеркале счастливое лицо мужчины, которому меньше чем через два часа будет улыбаться Джудит Белый, и никто об этом не узнает. Время работает на него, обычный распорядок: поданный завтрак, двое детей — здоровых и послушных, о которых не нужно беспокоиться, что вдруг, с минуты на минуту, заболеют, жена, в прихожей протягивающая ему портфель и шляпу со словами, что нужно потеплее одеться, потому что сегодня густой туман и повсюду мокро, и она вполне удовлетворяется, или ему это только кажется, привычным домашним поцелуем, легким касанием губ, обычным прощальным жестом, не предполагающим ни улыбки, ни взгляда. Невольные и весьма эффективные сообщники в полном его распоряжении: новехонький лифт с электрическим мотором и мягким гидравлическим торможением; сын привратника, который идет за его машиной в гараж и подгоняет ее прямо к входной двери; двигатель «фиата», что, вопреки холодному утру, заводится с полуоборота ключа; прямые и пока еще свободные от оживленного движения улицы, что позволят ему как можно скорее прибыть на место свидания, не растратив напрасно ни одной из отведенных на него минут. Несмотря на ранний час, кто-то уже будет в кассе музея, готовый продать ему входной билет, а не до конца проснувшийся контролер в синей униформе встретит его при входе и оторвет у билета корешок. В безлюдной ясности центральной галереи зазвучат шаги, зазвучат раньше, чем он увидит вдалеке фигуру, появление которой они возвестили. Она приближается, а он ее уже ждет, чувствуя, как сходятся на нем в безлюдном зале взгляды персонажей живописных полотен, святых и королей, чьих имен Джудит Белый не знает, мучеников в рамках той религии, что ей представляется пышной экзотикой. Один из двоих идет в музее по длинному пустому коридору, под тусклым серым светом, проникающим сквозь круглые окна на потолке, а другой в это самое время оказывается на пороге, узнаваемый издалека трепетом сердца, острым, натренированным на поиски этого образа взглядом. Первым появляется Игнасио Абель: хочет быть уверенным, что заметит ее издалека. Широкие плечи, энергичная поступь прямой фигурки Джудит Белый, голова чуть склонена набок, волосы закрывают половину лица: эти огромные глаза, они уже ближе, широко расставлены, высокие скулы, губы чуть приоткрыты в намеке то ли на слова, то ли улыбку, лицо серьезное, угловатое и все же так быстро озаряемое намеком на улыбку, пока еще только обещанную, как утренний полусвет, нарастающий внутри легкой пелены, той самой, которую они оба преодолели, подъезжая к музею с разных сторон. Одинокая, прямая, принадлежащая исключительно самой себе, готовая отдаться со всей решимостью воли, что ему так нравится, но в то же время пугает, потому что никогда прежде он не имел дела с женщиной, которая в такой степени была бы хозяйкой собственной жизни. Это его и пугало, и удваивало сексуальное возбуждение, лишь только он видел, как она приближается с такой провокативной легкостью, с практичностью в одежде и движениях. Укрывшись в углу от взглядов смотрительниц залов, они всласть целовались, ощущая зимний холод на коже, запах мороза в дыхании и в волосах, в теплой верхней одежде, слегка влажной, впитавшей туман. Вытянувшись прямо, настороже, Веласкес в серебристых сумерках «Менин» был единственным свидетелем похотливой алчности, с которой их руки искали друг друга под одеждой.
