Упоение без чувства вины сопровождалось отчаянной дерзостью: не замечая вокруг никого, кроме себя самих, они частенько вели себя так безоглядно, словно их никто не мог увидеть. Захаживали по вечерам в укромные бары возле шикарных отелей, посещаемые прежде всего иностранцами и всякими барчуками-полуночниками, которым трудно узнать Игнасио Абеля; в кабаре отеля «Пэлас», тесно прижавшись друг к другу под защитой красноватого полумрака, пили экзотические коктейли, оставлявшие сладковатый вкус на губах, и беседовали то по-испански, то по-английски, пока на узком длинном танцполе в конвульсивном ритме маленького оркестра черных музыкантов извивались пары. За соседним столиком громко вместе с друзьями хохотал поэт Гарсия Лорка, его широкое крестьянское лицо блестело от пота. Игнасио Абель никогда не бывал в такого рода заведениях: он и не подозревал, что они существуют. С мнительностью ревнивца смотрел он на то, как раскованно держалась Джудит Белый среди всей этой необычной публики, к которой в действительности она была гораздо ближе, чем он: американцы и англичане, большей частью молодые мужчины и женщины, связанные друг с другом каким-то равенством и дружбой и одинаковой устойчивостью к алкоголю, все эти путешествующие по Европе перекати-поле, сплетающиеся друг с другом и расплетающиеся с такой же легкостью, с которой переезжают из страны в страну, переходят от языка к языку, одинаково жарко дискутируя об электоральных перспективах Народного фронта во Франции и по поводу какого-то советского фильма, громко упоминая имена писателей, которые для Игнасио Абеля неизменно оказывались незнакомыми, но относительно творчества которых у Джудит Белый имелось собственное мнение, и она его горячо защищала. С гордостью и каким-то зыбким страхом лишиться ее он слушал, как она залихватски отстаивает Рузвельта, защищая его от нападок подвыпившего американца, обозвавшего его хорошо замаскированным коммунистом, плагиатором пятилетних планов: такая желанная, такая безусловно его, когда она ему отдается, но и, существуя совершенно отдельно от него, она блистает перед другими — теми, кто его не замечает вовсе. Кто он такой — какой-то облаченный в темное испанец в годах, иностранец в этой стране полиглотов с подвижными границами и двусмысленными нормами, где все они обитают, для которых Мадрид — всего лишь очередная остановка? Среди них Игнасио Абель замечал порой мужчин с выщипанными бровями и неяркими румянами на скулах, а также женщин в мужской одежде, и ему казалось, что он проживает несколько подправленную версию тех времен, когда он находился в Германии.
