Вот такой, идущей навстречу, он навсегда ее и запомнил, и теперь, когда окрепла уверенность, что больше он ее никогда не увидит, вспоминал еще более отчетливо. В его воображении она снова идет к нему, приближается с другого конца вагона поезда, от двери ванной в комнате в доме мадам Матильды: плечи отведены назад, голова чуть набок, одна рука откидывает волосы с лица; она идет от запасного выхода в дальнем конце зала в музее Прадо, идет от вращающихся дверей кафе; каждое из этих мест — дальняя точка, откуда возникает она, ее четко очерченный силуэт, или всего лишь предчувствие ее появления, или — его невозможность. Или же в тех местах, где она никогда не бывала: Джудит Белый в коридоре его мадридской квартиры, постепенно затопляемой одиночеством и беспорядком в течение лета, в то судорожное время, когда еще не вошло в обиход слово «война». Силуэт Джудит на фоне высокого окна в актовом зале Студенческой резиденции, где чуть меньше года назад он увидел ее в первый раз, зал с фортепиано, теперь задвинутым в угол и чем-то закрытым, потому что почти все пространство вокруг занято госпитальными койками, матрасами, весь тот блестящий дощатый пол, по которому она шла под барабанный перестук каблучков. Идет к нему издалека, а он стоит и смотрит, как она приближается, пассивный в своем ожидании, сгорая от нетерпения, сосредоточившись на желании, на жадности своих глаз, сидит на диванчике в кафе, куда приехал сильно заранее, и не только из-за нетерпеливого стремления быть рядом с ней, но и потому, что ему нравится присутствовать при ее появлении, видеть, как она входит с улицы, такая тоненькая, такая чужестранная, теряясь в сумраке, ведь глаза ее привыкли к яркому свету на улице, а он — он в задумчивости, а потом, по-джентльменски вставая ей навстречу со старомодной любезностью мужчины, которому намного больше лет, чем ей, произносит: «Никогда не устану смотреть на тебя».
