В Мадриде романы особенно походят на правду. Джудит Белый посещала лекции профессора Салинаса, посвященные «Форту-нате и Хасинте»{72} (чтобы добраться до факультета философии и филологии, еще не до конца законченного, но уже очень оживленного, нужно было пройти мимо окон технического бюро Университетского городка), и те самые названия, которые при прошлом прочтении казались ей невозможными, совершенно фантастическими, она находила в схеме метро и табличках на угловых зданиях. В трамвае она читала, и стоило выйти на Пуэрта-дель-Соль и сделать несколько шагов, как тут же оказывалась в самом сердце романа. Поездка на трамвае, пешая прогулка, толчея на улице давали ощущение настоящего земного счастья: оно высвечивало детали романа, смешиваясь с восторженным погружением в литературу. Улица Постас, площадь Санта-Крус, площадь Понтехос — все это совершенно невероятным образом существовало на самом деле, в той же торжествующей реальности, что и Альгамбра Вашингтона Ирвинга, и равнины Ла-Манчи, по которым скитался Джон Дон Пассос в поисках легендарных следов Дон Кихота. На площади Понтехос туда и обратно снуют мал олитражки штурмови ков, полицейские в сапогах и синих мундирах с золочеными пуговицами. Предвыборные плакаты, наклеенные один на другой, покрывают все стены, почти что до нижнего ряда балконов, являя взглядам драмати ческий хаос всевозможных типографических изысков, аббревиатур и лозунгов политических партий. Но узнаваемы романные сумрачные лавки с тканями, образами святых и разными предметами культа, голоса расхваливающих свой товар бродячих торговцев под арками на Пласа-Майор, и там, в углу, глазам ее предстает та самая аптека, возле которой расположена дверь в дом, где жила Фортуната. По улице Толедо она идет маршрутом шарлатана Эступиньи: у подножия гранитного контрфорса арки Кучильерос читает в книге, как Хуанито Санта-Крус приближается к дому, где едва не встретился с девушкой, что перевернет его жизнь. Молодые женщины, красивые, как и она сама, звонкими голосами расхваливают перед прохожими товары, разложенные на передвижных прилавках, — женщины смуглые, с точно такими же темными глазами и лепными лицами, как у святых на полотнах Веласкеса и Сурбарана в музее Прадо: в широких черных юбках, с шалями на плечах, кто-то из них расположился на ступенях и, нимало не смущаясь тугой белой груди, кормит младенцев с красными круглыми личиками и лукавой дремотой век. Мадрид показывает свой сельский, крестьянский лик: запахом ковыля и кожи веет из длинных и узких магазинов ремесленных товаров и от сбруи для вьючных животных, названия которых Джудит Белый и помыслить не могла. Звонкие удары молотом и пар от раскаленного погружаемого в воду металла вылетают из темного входа кузницы, в глубине которой краснеют угли и концы стальных изделий в точности так же, как на одном из полотен Веласкеса в музее Прадо. Автобусы с сумрачными крестьянскими лицами в окнах встречаются на улице с телегами, запряженными мулами, которых безжалостно хлещут хлыстом погонщики в тулупах из овчины: они грязно ругаются и свистом управляют скотиной, не вынимая слюнявых бычков изо рта. Ржание, стук копыт мулов и лошадей, выкрики бродячих торговцев, гудки грузовиков, которым не удается (двинуться с места в столпотворении легковых автомобилей, животных и повозок, гнусавые голоса слепцов, тянущих свои романсы у дверей таверн, куплеты фламенко и рекламные объявления из включенного на полную катушку радиоприемника, оборванные и босые мальчишки, кулаками оспаривающие право на брошенный окурок или сантим милостыни, укатившийся на мостовую под копыта животных. Вдруг на сцену врывается машина с громкоговорителями на крыше, из которых доносятся звуки «Интернационала», и все вокруг заполняется листовками, и они, подобно внезапному нашествию белых бабочек, кружат в воздухе, разносимые порывами ветра. МАДРИДЦЫ, ГОЛОСУЙТЕ ЗА КАНДИДАТОВ НАРОДНОГО ФРОНТА! Пролетарский гимн прерывается, уступая место хрипло вибрирующему энтузиазмом голосу, и он ритмичными толчками, с металлическими нотами громкоговорителя, перекрывает уличный гвалт: ЗА СВОБОДУ ГЕРОЕВ ОКТЯБРЯ, НЕСПРАВЕДЛИВО БРОШЕННЫХ В ТЮРЬМЫ, ЗА НАКАЗАНИЕ ПАЛАЧЕЙ АСТУРИИ, ЗА АГРАРНУЮ РЕФОРМУ, ЗА ПОБЕДУ РАБОЧЕГО ЛЮДА. Внимательная ко всем деталям, простоволосая чужестранка с романом под мышкой, Джудит Белый открывала для себя Мадрид и воскрешала в памяти улицы Нью-Йорка, на которых прошло ее детство, — они остались где-то далеко, по ту сторону океана, на еще более непреодолимом удалении во времени; она узнавала их запахи и ритмичные крики, плотность нужд человеческой жизни, запах конского навоза, гнилых фруктов и жира на сковородке, пропотевшей конской упряжи, узнавала смешение голосов, вывесок, торговли и ремесел и стремление выжить, здесь несколько менее мучительное, но здесь и дышится в толпе не так тяжело, возможно, по причине намного более благоприятного климата: копыта животных, колеса телег и автомобилей не тонут тут в серой каше снега с крапинками сажи, а ледяной ветер не задувает вдоль стен, стоит сесть солнцу.
