Как и для строительных материалов, для памяти тоже существуют метки — или показатели — резистентности, которую можно рассчитать. Сколько времени понадобится на то, чтобы позабыть голос, на то, чтобы больше уже не получалось по собственной воле вызвать его в памяти, припомнить уникальный таинственный металл, интонацию каких-то слов, что шепчутся прямо на ухо или приходят с большого расстояния, такой близкий и в то же время такой далекий в телефонной трубке, повествующий сразу обо всем, произносящий одно только имя или сладкое запретное слово, которое до тех пор она не говорила никому. Или говорила: быть может, именно этот голос хранится в памяти других, незнакомых и ненавидимых им мужчин, чьи тени бродят в неведомой стране ее прошлого, в предыдущей жизни Джудит Белый, в которую она, судя по всему, теперь вернулась и в которой живет, тех мужчин, чьим глазам была явлена доступная и в то же время высокомерная нагота ее тела, тех, чьи руки и губы ласкали ее, кому она отдавалась с такой же, как и ему, умопомрачительной страстью. Кому еще говорила она эти слова, возбуждавшие еще сильнее по той причине, что принадлежат другому языку: sweetie, honey, my dear, my love[27]. Кому говорит их прямо сейчас, кому шептала их на протяжении трех месяцев после того, как покинула Испанию, вернувшись в Америку или, возможно, вновь меняя один европейский город на другой, постепенно забывая его, не подхватив заразу тяжких страданий Испании, оттряхнув ее прах с ног, едва перейдя границу, невосприимчивая равным образом как к страданиям любви, так и к трауру, в который погрузилась страна, что, в конце концов, вовсе не ее родина. Так же не спросясь ни у кого, как в Мадриде, решившись стать его любовницей в начале октября, она перестала ею быть около восьми месяцев спустя, где-то в середине июля: сухо, резко, с той американской определенностью, что исключает и двусмысленность, и сожаления, и, возможно, дает прививку от боли. Всего восемь месяцев — недолго, если подумать. Игнасио Абель до сих пор порой видит ее во сне, но в сновидениях нет ее голоса. Быть может, именно голос Джудит Белый позвал его по имени, это он явственно слышал на Пенсильванском вокзале, однако мгновение спустя не смог бы ни узнать его, ни припомнить. Голос стирается из памяти прежде лица, у него нет такого костыля, как фото. Фотокарточка — отсутствие, голос — присутствие. Фотокарточка — боль прошлого, недвижная точка, уплывающая с ходом времени назад: неподвижное лицо, внешне неизменное, но тем не менее уходящее вдаль, все более и более неверное, симулякр тени, исчезающий почти так же быстро на фотобумаге, как и в памяти. Порывшись в карманах с тоскливой мыслью о том, что, не дай бог, он мог где-то оставить что-то из немногочисленных своих пожитков, Игнасио Абель находит бумажник и кончиками пальцев нащупывает в нем картонку фотокарточки Джудит Белый: ту, что она подарила ему после их знакомства. С карточки она улыбается точно так же, как улыбнется всего несколько недель спустя, доверчиво и настороженно, ничего не пряча, в полной мере раскрывая перед ним всю гамму своих ожиданий. В Игнасио Абеле это фото пробуждало ревность к прошлой жизни Джудит, в которой его еще не было и о которой он предпочитал ничего не знать, ни о чем ее не спрашивать из страха обнаружить неизбежные мужские тени. Причиной такой широкой улыбки, тем, что заставило ее повернуться, забыв о вспышке фотоавтомата, вполне могло быть как раз присутствие мужчины. Как раз то, что с самого начала больше всего его возбуждало в ней и одновременно пугало, и именно это в конечном счете и отнимет ее у него: намек на лучезарную женскую свободу воли, которой до тех пор он не встречал ни в одной женщине, однако в Джудит она проявлялась в каждом движении так же явственно, как и в мельчайшей детали ее привлекательности. Вспышка фотоавтомата подсветила курчавые волосы, блеснула на белоснежных зубах, отразилась в смешливом взгляде, четким рельефом прорисовала скулы. Ту же фотокарточку однажды держала в руках Адела, смотрела на нее, сбитая с толку, словно увязая взглядом в тумане, скрывающем черты лица, и как же велико было искушение ее порвать, но она всего лишь уронила карточку на пол, на два или три письма, почти теряя сознание, судорожно хватаясь за письменный стол в кабинете мужа, ящики которого Игнасио Абель в тот день не закрыл на ключ. «Он, по крайней мере, мог бы дать себе труд подальше спрятать фото своей любовницы, избавив меня от унижения увидеть ее в моем доме собственными глазами, поняв, что она красивее и моложе меня. Но — какая глупость — ни один мужчина никогда не станет обманывать свою жену с другой, если та не моложе».
