В отличие от голоса Джудит голос Аделы в памяти его не померк. Он слышит его постоянно: она то зовет его, как случалось, когда ей снился страшный сон, и жена с закрытыми глазами хваталась за него, чтобы удостовериться в том, что он рядом. Ее голос звуковой галлюцинацией звучал в его ушах, доносясь из глубины коридора в мадридской квартире, одинаково четкий и при бессоннице, и во сне, теми летними ночами, когда люди постепенно начинали привыкать к звукам войны; он порой просыпался от этого голоса в полной уверенности и тревоге, что Адела вернулась, что она перешла линию фронта и вернулась, дабы предъявить на него свои права и призвать к ответу. Подумать только, как грязно в доме, в каком беспорядке все комнаты. (Однако уже нет ни горничной, которая убралась бы в доме, ни кухарки, что позаботилась бы о питании хозяина; очень скоро не станет и самой еды.) Какая жалость — он позволил засохнуть цветам на балконе. Какой позор — не приложил достаточных усилий, чтобы связаться с женой и детьми. Жалобы в письменном виде, в том письме, которое ему следовало бы разорвать или хотя бы просто оставить в гостиничном номере в Нью-Йорке, жалобы, всплывающие в памяти и воображаемые, все они сплетаются в монотонное звучание голоса Аделы и голоса его собственной терзаемой чувством вины совести. Как странно, что он заранее не уловил по голосу, что жена его подозревает, что все уже знает. Как же ей не знать. Как странно, что он не сумел взглянуть на себя со стороны, посмотреть чужими глазами, глазами тех, кто ближе всего и кто, предпочитая ни о чем не догадываться, смотрит не понимая. Сын, такой серьезный в последние месяцы, настолько погруженный в себя, наблюдает с порога своей комнаты, когда папа говорит по телефону в коридоре, понизив голос. Игнасио Абель оборачивается, чтобы сказать последнее «прощай», уже закрыв калитку их дома в Сьерре, а Мигель, стоя рядом с матерью и сестрой на верхней ступени лестницы, смотрит на него ускользающим взглядом, как будто не веря его прощальному жесту, как будто желая дать понять, что ему известно, что отец его обманывает, что он, отверженный сын двенадцати лет от роду, с несвойственной его возрасту проницательностью догадывается о нетерпении отца, о его желании уехать, об облегчении, с которым тот садится в машину или спешит к станции, чтобы не опоздать на поезд, который увезет его в Мадрид. А рядом с ним — мать, окутанная облаком задумчивости, которое изредка полностью рассеивается, но в ее облике Мигель, как ни вглядывается, не может разглядеть никаких внятных сигналов, и опечаленная, возможно притворно, Лита — с чисто женским перебором во внешнем проявлении чувств, равным образом характерным и для тех случаев, когда она, увидев, что он приехал, стремглав кидается в объятия папы и сразу же торопится рассказать о школьных оценках и прочитанных книгах.
