Убаюканный мерным перестуком колес поезда, он заснул и в быстротечном, блистающем яркими красками сне увидел детей. Наверное, сон был со звуком, потому что в памяти остались их голоса — приглушенные расстоянием, но такие близкие, словно звучат на открытом пространстве: то ли в саду дома в Сьерре, то ли на берегу озера; голоса, услышанные на закате дня, с отзвуками эха и одновременно с предчувствием грядущей дали; прошлое и будущее, слитые воедино, обретенные детские голоса и перестук колес поезда, проникающий в легкий сон, озаренный амальгамой света над Гудзоном и мадридской Сьеррой. Голос умолкает, постепенно выветривается из памяти и через несколько лет забывается, как, говорят, постепенно утрачивает память о цветах тот, кто был зрячим, а потом ослеп. Голос своего отца Игнасио Абель вспомнить уже не может и даже не способен сказать, с каких пор. Материн голос он еще в силах вызвать в памяти, припоминая кое-какие словечки или свойственные ей выражения; он помнит, как она кричала: «Уже иду», когда какой-нибудь нетерпеливый жилец дома кликал ее из парадной или постукивал костяшками пальцев в стеклянную дверь привратницкой. Это он помнит отчетливо: вибрация заиндевевшего стекла, бряканье колокольчика и шаги, все более медленные по мере того, как мать старела, грузнела и теряла подвижность из-за артроза, однако голос оставался звонким и молодым, с простонародными нотками. «Уже иду, — кричала она, до невозможности растягивая гласные, и тихо, под нос, прибавляла: — Не еропланы, чай».
Насколько быстро дети забудут его голос, если они больше никогда не увидятся, как скоро придет день, когда они не смогут вспомнить его лицо, мало-помалу замещая живое воспоминание застывшей памятью фотокарточек? Растущее между ними расстояние делает возвращение все более проблематичным. Минуты, часы, дни, километры — помноженное на время расстояние. Вот и теперь, недвижно сидя в вагоне, опершись о подлокотник, лицом к стеклу, он все больше удаляется, наращивая расстояние. Расстояние не есть некая застывшая и стабильная величина, это бегущая волна, без остановки перемещающая его в центробежном стремлении, в ледяной пустоте безбрежного пространства. Поезда, трансатлантические лайнеры, такси, вагоны метро, неуверенные шаги в дальний конец незнакомых улиц. Сменяющиеся зеркала отелей, неизменно сливавшиеся в одно и то же зеркальное стекло, когда поднимаешься по таким похожим крутым лестничным пролетам, проходишь по узким коридорам с одним и тем же запахом, осваиваешь универсальную географию безысходности. Дети его, равно как и Джудит Белый, удаляются от него с одинаковой скоростью, но в разных направлениях, и каждое мгновение, как и каждый шаг, добавленные к растущему расстоянию, делают более невозможным его возвращение. Нет пути назад в том огненном вале, что тянет его за собой и меняет все вокруг, нет возможности прокрутить назад ускорившееся время. Закрытые за собой двери, гостиничные номера, в которых он никогда больше не переночует, коридоры, таможенные шлагбаумы, морские мили, километры в северном направлении, сделанные таким надежным скорым поездом, что везет его в некое незнакомое место — пока что всего лишь название: Райнберг. Место на высоком холме у обрыва, окруженное лесом, и расположенное там белое здание, пока еще не существующее, здание, первые наброски которого лежат у него в портфеле — черновые, спустя рукава сделанные наброски проекта, которому, вероятно, вовсе не суждено воплотиться в жизнь. Проехать такое расстояние, не имея возможности когда-нибудь вернуться. Увеличивая количество километров, преодоленных географических препятствий, равнин, гор, городов, фронтов сражений, стран, целых континентов, океанов, гостиничных номеров, выходящих окнами во двор, если и не совсем жалких, то уж точно являющих взору первые признаки разрушения, как и его одежда, и его обувь — обувь всех тех, кто заселяется на одну-две ночи с мизерным багажом, потому что эти люди никогда не знают, что станет с их жизнью по прошествии нескольких дней, откуда придут деньги для оплаты проживания, какие новые документы потребуются, чтобы остаться или уехать.
