Внутри своего дома Игнасио Абель пересекает невидимую границу, за которой другая жизнь, когда выходит из столовой, приближаясь по темному коридору к висящему на стене телефону, к неожиданному голосу Джудит Белый, оставляя прерванную, смазанную сценку семейной жизни за спиной, за стеклянными дверьми, сквозь которые сочится свет и доносятся голоса. Всего пара секунд и преодоленное ограниченное пространство, а сердце, сильно забившись в груди, уже приспособилось к другой его личности; он перестал быть отцом и супругом, став любовником, пронизанным страстью и желанием; движения сделались более сдержанными, не настолько уверенными; даже голос заранее изменился, готовясь к тому, что его услышит Джудит: знакомый ей хрипловатый, жаждущий голос, в котором растерянность сменяется счастьем и наоборот, голос с нотками внезапно охватившего его страха, что это все-таки не она, что не она звонит в неурочное время ему домой, по какой-то неведомой ему, однако, должно быть, очень веской причине нарушая негласное их соглашение. За кратчайший промежуток времени сомнение вырастает до таких размеров, что больно дышать. О чем он думает меньше всего, так это об Аделе, о наверняка возникшем у нее подозрении. Дрожащей рукой берет трубку — провод еще раскачивается, касаясь стены; голос его звучит так тихо и хрипло, что Джудит, с не менее мучительным нетерпением ожидая ответа в телефонной кабине кофейни, о местоположении которой она не имеет ни малейшего представления, поначалу этот голос не узнает. И начинает говорить — тихо и очень быстро, сначала по-английски, потом переходит на испанский, произнося короткие рубленые фразы, которые звучат так близко к мембране трубки, что Игнасио Абель слышит дыхание, почти ощущает его ухом, как и прикосновение ее губ: «Please come and rescue me. Я практически не знаю, где нахожусь. Меня преследовали какие-то мужчины. I want to see you right away»[28].
Ему вечно будет не хватать этого голоса, даже когда он уже утратит способность вызывать его в памяти своей волей, когда этот голос больше не прозвучит непроизвольно и случайно в его снах и он перестанет открывать глаза, просыпаясь, или оборачиваться, когда вдруг покажется, что кто-то окликнул его по имени. Тем безумным кровавым летом в Мадриде, где он, как призрак самого себя, бродил из одного места в другое, ему если чего-то до смерти и не хватало, так это не рационального желания знать, что его не убьют, и даже не прочно устоявшейся рутины прошлой жизни, рухнувшей в одночасье и навсегда, а чего-то гораздо более потаенного, более интимного и утраченного в гораздо большей степени: возможности набрать номер телефона и на другом конце провода обнаружить голос Джудит Белый, надежды услышать этот голос, когда вдруг звонит телефон, того чуда, что в какой-то точке Мадрида, стоит лишь добраться туда на автомобиле ли, на трамвае ли или просто пешком — скорым шагом, его будет ждать Джудит Белый, намного более желанная, чем в его воображении, неизменно дарящая совершенно нежданное счастье своего присутствия, как будто, сколько бы он ни старался, у него не получалось держать в памяти, насколько она ему нужна.
— Это секретарша, она у нас новенькая, — объявил он, когда вернулся в столовую, пряча глаза, и надел пиджак — легкомысленный обманщик, не обращающий никакого внимания на посредственное исполнение спектакля. — На стройке чрезвычайное происшествие. Рухнули леса.
— Позвони, если задержишься.
— Не думаю, что все настолько серьезно.
— Папа, а ты едешь на машине? Возьмешь меня с собой?
— Чего только не взбредет тебе в голову, сынок. Только тебя сейчас папе и не хватает.
— Поеду на такси — скорее доберусь.
