— А вот Эрминия говорит, что этот фильм — жалостливый и песни в нем очень красивые.
— Эрминия, стало быть. — Отец сделал насмешливо-серьезное выражение лица. — Большой авторитет в области киноискусства.
Песня доносится с другого конца коридора, но все делают вид, что не слышат ее. Или, быть может, ее слышит только Мигель с его оголенными нервами и еще быстрее качает ногой под столом, следя краем глаза за отцовским выражением лица и замечая, что в облике матери, несмотря на привычную для нее внешнюю безмятежность, проглядывает нарастающее напряжение; Мигель удивляется, почти восхищается способностью Литы ничего не замечать и держаться в отдалении от возможной катастрофы: Лита что-то говорит о недавней экскурсии с классом в музей Прадо. Он восхищается ею столь же безусловно, как и в самом раннем детстве, восхищается, даже когда обижается на нее, когда презирает за то, что она подлизывается к отцу, когда у него так и чешутся руки вылить содержимое чернильницы на ее тетрадку с безупречно выполненными заданиями, наступить, как бы случайно, на один из ее школьных альбомов, куда Лита приклеивает засушенные листики и цветочки — цветочки, которые у него самого разваливаются на части; его собственные тетрадки при этом беспорядочно заполнялись рисунками, о которых никто не просил, а также неровными строчками, испещренными ошибками. Но если она может так хорошо сконцентрироваться на всем, чем только ни займется, и двигается так спокойно и строго по прямой, так это ровно потому, что ее не отвлекают тревожные звоночки, ведь у нее отсутствуют невидимые глазу чувствительные антенны, позволяющие предсказывать грядущие изменения, а у него — всегда настороже. Отец непременно рассердится, ведь музыка по радио звучит слишком громко, к тому же горничная, выйдя из столовой, не закрыла за собой дверь, да еще и кухонная дверь открыта. Вот почему ему бывает так тяжело сосредоточиться: внимание его фокусируется на слишком многих вещах одновременно: он читает чужие мысли или предчувствует изменения в настроении других людей не хуже школьных барометров, что показывают изменения атмосферного давления мятущимися стрелками.
И вот тогда-то и зазвонил телефон — как раз в тот момент, когда Мигель старался бесшумно отпить глоток воды, и первый же звонок телефона так его напугал, что он поперхнулся и закашлялся. Сидящая напротив Лита прикрыла рот рукой, стараясь скрыть смешок. Телефон звонил не переставая, трель за трелью, одна за другой следует почти с той же скоростью, с которой туда и сюда ходит под столом нога Мигеля. Звонки, такие громкие в наступившей после того, как он откашлялся, тишине, достигали их ушей из коридора с не меньшей интенсивностью, чем «Дочь Хуана Симона»: из-за громкой музыки ни горничная, ни кухарка телефона не слышали, хотя Мигелю казалось, что телефон звонит все громче, все настойчивей. Как могут отец и сестра делать вид, что не слышат его? Отец, окаменев от ярости, сосредоточился на методичном пережевывании. В бесконечно чувствительном сознании Мигеля игла сейсмографа двигалась со страшной скоростью, а стрелка барометра судорожно дергалась. Мать, решительным жестом положив вилку и нож на тарелку, вышла из столовой. Спустя секунду звонки прекратились, и в коридоре зазвучал ее голос, тревожный, беспокойный — поздний звонок был у них большой редкостью: «Кто это? Кто его спрашивает? Секундочку». Она медленно направилась обратно в столовую: шаги ее, неторопливые шаги уже немолодой и располневшей женщины, приближались. Мигель увидел ее лицо — еще более мрачное и усталое, чем минуту назад, когда она встала из-за стола, обращенное к отцу с каким-то странным выражением.
— Это тебя. С работы. Какая-то женщина, похоже иностранка.
— Вот люди — нашли когда звонить, — выдала свой комментарий Лита, не заметив ничего из того, что успели зафиксировать глаза Мигеля, а она, такая уверенная в своем мире, отличаясь умом, которому неведомы сомнения и незнакомо предчувствие опасности, не умела расшифровать. То, что их отец так стремительно встал из-за стола и вышел ответить на телефонный звонок, имело одно преимущество: он не услышал дерзкого замечания Мигеля:
— А у папы, когда он встает из-за стола, салфетка тоже падает на пол.
