Всего несколько минут назад вечер для него был предопределен — предсказуемый душный вечер, состоящий из семейных традиций и обычаев: ужин, разговор за столом, подступающая дремота, далекий шум на улице, тихое, без трагедии, смирение перед расписанной до мелочей скукой. Наркотическое тепло отопления, жизнь замедленная, окутанная, подбитая войлоком домашних тапок и мягкой ткани пижамы, заработанный упорным трудом уют дома, огражденного от зимних холодов. И вдруг, нежданно-негаданно, происходит нечто, и он на свободе: медлительность оборачивается легкостью на подъем, жаркая духота — острым, словно кинжал, стоит высунуть нос на улицу, холодом, а смирение — смелостью. И вот уже мадридская ночь разворачивает перед ним свой безграничный ландшафт, который, сев в такси, он проскочит на всей скорости, чтобы как можно быстрее увидеться с Джудит Белый, чтобы сбылось ожидание, выраженное не в словах, а в самом звучании голоса: подстегивающая желание уверенность в том, что через несколько минут он обнимет ее и станет целовать слегка приоткрытые губы. Город разворачивается за окном таксомотора как будто во сне. От туманного ореола фонарей отливают влажным блеском булыжная мостовая и трамвайные рельсы. Он глядит на редкие витрины магазинов, одиноко светящиеся на пустынных улицах, на высокие окна кафе, на яркий электрический свет квартир, где разыгрываются сцены семейного ужина, идентичные только что им покинутой: теперь — тягостный эпизод единодушного рабства, из которого ему удалось вырваться. Не навсегда, конечно, и даже не на всю ночь, но прямо сейчас он согласен на любое время — два часа, так два, хоть бы и один. Нет таких монеток-минут, от которых отказалась бы его алчность; минут и секунд, убывавших вместе с шелестом сменяющих друг друга цифр таксометра, со все убыстряющимся ритмом нетерпеливого сердца. Наклеенные одни поверх других предвыборные плакаты покрывают все фасады на площади Пуэрта-дель-Соль; жесткий свет прожекторов высвечивает под моросящим дождиком гигантское, во весь фасад, круглое лицо кандидата Хиль-Роблеса, абсурдно увенчанное светящейся рекламой анисового ликера. «Отдайте за меня Ваш Голос — я Верну вам Великую Испанию». Ему вспомнился пристальный взгляд и насмешливый тон вопроса Филиппа ван Дорена, заданного в сигаретном дыму и грохоте джазового оркестра: «Согласны ли вы, профессор Абель, с мнением вашего единомышленника Ларго Кабальеро{74}, что, если выборы выиграют правые, пролетариат развяжет гражданскую войну?» Ледяной ветер раскачивает провода с висящими на них уличными лампами, гоняя мятущиеся тени по мостовой. Такси медленно движется к улице Майор, пробираясь в лабиринте трамваев. Воображение заранее рисует уже неизбежные картины: арки и зелень на Пласа-Майор, фонари на улице Толедо, кафе, в котором ждет его Джудит Белый, ее мгновенно узнаваемый, несмотря на клубы сигаретного дыма и запотевшие стекла, профиль, профиль молодой женщины, она одна, к тому же иностранка, на нее нагло пялятся мужчины, к ней придвигаются вплотную, почти касаясь, что-то тихо шепча. В городе, где ты прожил всю свою жизнь, обычный маршрут может оказаться дальним путешествием во времени: стремясь в тот промозглый февральский вечер через весь Мадрид на встречу с возлюбленной, Игнасио Абель перемещался из жизни в своем сегодня к улицам далекого детства, куда почти никогда не возвращался, по которым ни разу не проходил вместе с ней. Движение такси к будущему возвращало его в прошлое, и в этом пути он освобождался от шелухи многих лет, чтобы предстать перед ней той частью самого себя, что была настоящей. Он стирал в себе все, что в данный момент не имело никакого значения, то, что без колебаний отдал бы за время с Джудит Белый, открывавшееся перед ним: свою карьеру и достоинство, свою буржуазную квартиру в квартале Саламанка, свою жену, детей. Не дожидаясь окончания поездки, он уже ищет мелочь в карманах, чтобы, когда машина остановится, немедленно расплатиться с шофером, вытягивая шею, склоняется вперед, стремясь издалека разглядеть нужный перекресток и кафе, а в нем — желанный силуэт Джудит Белый. И внезапно замечает, что нервно раскачивает левой ногой — в точности как Мигель, его сын, так серьезно глядевший на отца, когда тот, легкомысленный обманщик, выходил из столовой, поправляя на ходу галстук и проверяя в кармане брюк наличие ключей от квартиры.
