Он сказал: «Я не задержусь» и заметил во взгляде Мигеля недоверие, еще более ранящее оттого, что оно было в полной мере инстинктивным и нежданным зеркалом отразило сомнительный успех его притворства, игру актера, которому никто не верит. Но этот легкий укол тревоги и недовольства собой очень скоро оказался подавленным, стертым спешкой, той физически ощущаемой экзальтацией, что толкала его вниз по лестнице без всякого вмешательства воли, гнала к живительному холоду улицы, наполнившему легкие, когда он направился к ближайшему перекрестку, не в силах оставаться на месте и ловить такси там. Встав в одной пижаме перед окном в детской, когда Лита уже мирно спала, Мигель какое-то время спустя будет смотреть на тот же пустынный, освещаемый фонарем перекресток на улице Принсипе-де-Вергара, время от времени различая в ночной тишине звук чьих-то шагов по тротуару, что издали представлялись ему отцовскими, однако оказывались шагами тепло укутанного ночного сторожа: обходя двери парадных, он мерно постукивал железным наконечником трости. Мальчик проснулся в темноте от, как ему почудилось, звука останавливающегося лифта, вдруг вспомнив, о чем читал перед сном в журнале, который спешно засунул под подушку, когда мать зашла пожелать им спокойной ночи. В журнале была заметка о похороненных заживо, и оттуда он выловил новое для себя слово, наводящее страх само по себе: «каталепсия» — слово, значение которого было, разумеется, известно Лите. Интересно, скольких людей похоронили живьем? Скольким пришлось умереть, пройти через агонию — самую мучительную — там же, где им предстоит покоиться вечно? Он долго стоял без движения, прислушиваясь к звукам улицы и шуму в доме, которые становились все более отчетливыми по мере того, как выступали из темноты очертания мебели и других предметов в комнате. Каталепсия. Его завораживало открытие, что для глаз и ушей не существует ни полной темноты, ни абсолютной тишины. Чем дольше он смотрел в погруженную во тьму комнату, тем больше она наполнялась светом — так же, как медленно ползущие тучи открывают порой полную луну. В одном из покупаемых прислугой дешевых журналов, где печатают всякую всячину о преступлениях и чудесах, он прочел, что в секретной лаборатории в Москве ученые научились получать рентгеновские лучи, позволяющие видеть в самой темной тьме, а еще они разработали магнитно-волновой пистолет, который убивает беззвучно. «ТАЙНА РАНЕЕ НЕВЕДОМЫХ ЛУЧЕЙ, несущих СМЕРТЬ на РАССТОЯНИИ». То, что в момент его пробуждения было тяжелой, давящей тишиной, теперь превращалось в настоящие джунгли звуков: дыхание Литы, скрип деревянного пола, вибрация оконного стекла при проезжающем мимо автомоторе, стук палки ночного сторожа, шипение воды в отопительных батареях, глухое эхо противоборствующих сил, которые, в соответствии со вселяющим тревогу объяснением отца, поддерживают, не давая рассыпаться, целое здание и никогда не унимаются, то расширяясь, то сжимаясь, словно грудная клетка огромного животного; а еще дальше от него или, по крайней мере, в том пространстве, которое трудно было распознать, раздавался какой-то еще хриплый равномерный звук, и Мигелю никак не удавалось понять, что это такое, что там затихает, но через какое-то время снова звучит, будто поток крови, который, как он думал, можно услышать, если прижмешь ухо к подушке. Он сел в постели и замер: нужно убедиться, что то, что ему слышалось, — не лифт. Потом он тихо встал с постели: холодные доски пола под босыми ступнями, неприятное желание пописать, вынудившее его отправиться в страшный темный коридор. Родители ругаются, что он ничего не читает, но у него в голове, когда он не может заснуть, клокочет бурлящий котел самых разных тревожных фактов, вычитанных из газеты и слово в слово сохраненных его памятью. СКОТЛЕНД-ЯРД РАССЛЕДУЕТ УБИЙСТВА, СОВЕРШЕННЫЕ ЛУНАТИКОМ. Хриплый звук послышался снова: какое-то затрудненное, прерывающееся дыхание, что-то такое, что нельзя с полной уверенностью счесть бормотанием, но что-то жалобное. Выйдя из детской, он стал Человеком-невидимкой: абсолютно недоступный зрению, в коконе абсолютной тишины, беззвучно ступая босыми ногами, нажимая на послушные ему дверные ручки, что поворачиваются сами собой. Ему стало страшно: а вдруг он лунатик и сейчас во сне направляется к жертве, которую на рассвете обнаружат мертвой, с перекошенным от ужаса лицом. Часы в гостиной один за другим пробили пять ударов, их отзвук еще долго не стихал. С противоположного конца коридора, длинного и темного, как туннель, доносился двойной храп горничной и кухарки — равномерный, как от работающего воздухонагнетательного насоса, звук, сопровождаемый бульканьем трубок и резким кашлем изношенного мотора, с паузами, во время которых по-прежнему слышалось нечто другое — прерывающееся горестное дыхание. Зависнув, как Человек-невидимка, перед дверью родительской спальни, освободившись от силы гравитации при помощи иного, не менее судьбоносного изобретения («Антигравитационное покрытие облегчает перемещения в пространстве»), он наклонился перед дверью, чтобы лучше слышать, чтобы убедиться, что то, что он слышит, это голос мамы — такой привычный и в то же время совсем незнакомый, еще более странный, чем запахи в спальнях взрослых, когда ты, еще маленький, входишь туда без спроса. Голос произносил какие-то слова или на что-то жаловался, в нем прорывались высокие ноты, которые потом внезапно сменялись низкими, словно вырвавшимися из горла другого человека; долгий стон, задушенный подушкой, переходящие в плач или отдельные жалобы, которые невозможно расшифровать, как когда кто-то разговаривает во сне. Может, мать спит и, если он не войдет и не разбудит ее, она умрет во сне от какого-нибудь приступа. Может, она страдает от какой-то страшной болезни, о которой никому не говорит. Ему хотелось остаться и хотелось бежать. Он хотел избавить ее от болезни или от другой напасти, природы которой не мог себе даже представить, и в то же время ему очень хотелось ничего этого вообще не слышать, не стоять здесь под дверью с замерзшими ногами, ему хотелось бы, по примеру сестры, наслаждаться покоем, спать так же сладко, ничего не зная, не чувствуя ни беспокойства, ни тревоги. А что, если отец вернулся и мать спорит с ним — тихо-тихо? И тут его захлестнула волна паники: он заметил, что загорелся свет в вестибюле, перед дверью в парадную, и услышал звук поднимающегося лифта. Только этого не хватало: чтобы вернулся отец и застал его в коридоре, притаившегося в темноте, в пять часов утра. Нужно как можно скорее вернуться к себе в комнату! Но вот только для этого придется пройти по коридору назад, ближе к входной двери, и, вполне возможно, его злая судьба и неловкость, вечно играющая против него, превратят отступление в ловушку. Но чего уж точно нельзя было себе позволить, так это стоять на месте как столб, дрожать от холода и слушать, как поднимается кабина лифта, различать металлический лязг на каждом этаже. Он бросился наутек — вслепую, на ощупь, толкаемый страхом. И закрыл за собой дверь детской как раз в тот момент, когда лифт остановился на их этаже. Сердце колотилось в груди ударами тимпана в фильме ужасов. Отец очень медленно поворачивает ключ в дверном замке. Как и Человек-невидимка, Мигель — шпион, которого никто не видит. Отец идет по коридору очень медленно, не включая свет, со странно долгими паузами между шагами. Очень странные паузы, как будто у незнакомца, чужака, который бог знает как пробрался в их дом под покровом тьмы. Вытянувшись в постели, с ледяными ногами, скрестив на груди руки и закрыв глаза, Мигель достигает состояния совершеннейшей каталепсии.
