Кажется, будто это было вчера и одновременно — очень давно. Теперь он знает, что личность — конструкция слишком хрупкая, чтобы держаться сама собой, без близких свидетелей, которые могли бы ее подтвердить, без взглядов со стороны, которые могли бы ее опознать. Воспоминания о самом для него важном так далеки, будто принадлежат другому человеку. Лицо на фотографии в его паспорте стало почти что лицом незнакомца, а то, которое он привык видеть в зеркале, наверное, с трудом узнали бы Джудит Белый или дети. В Мадриде он видел, как стремительно, за одну ночь, менялись лица людей, знакомых ему, как он думал, с незапамятных времен: превращались в лица палачей, юродивых, боязливых зверушек или скота, без сопротивления идущего на заклание; лица, превратившиеся в сплошной рот, кричащий в эйфории или панике; лица мертвецов, наполовину знакомые, наполовину превратившиеся в красную массу от ружейной пули; восковые лица тех, кто принимает решения о жизни и смерти, сидя за столом, освещенным конусом лампы, а быстрые пальцы тем временем печатают список имен. Какое лицо у человека, стоящего в свете фар, за несколько секунд до того, как упасть убитым или тяжело раненным и корчиться в агонии в ожидании милосердного выстрела из пистолета в затылок. Смерть в Мадриде — иногда внезапный взрыв или выстрел, а иногда — неторопливая процедура, требующая официальных бумаг, написанных канцелярским языком, напечатанных под копирку в нескольких экземплярах, заверенных печатями и визами. Так что в его воспоминании о том дне, немногим более года назад, когда он увидел Джудит в первый раз, почти нет чувства потери, ведь потерянное перестало существовать так же абсолютно, как и тот, кто мог бы по нему тосковать. Скорее есть какое-то сомнение в фантастической точности, желание с помощью усилия воображения отбросить достоверность целого мира, который исчез, оставив чрезвычайно мало материальных следов своего существования, таких хрупких, что и сами они обречены на скорое исчезновение. Но ему недостаточно попытаться вернуть тому мигу качество настоящего, освободив его от наслоений памяти, как реставратору, который осторожно и терпеливо очищает фреску, чтобы вернуть ей исходную яркость цветов. Он хочет снова пережить те шаги, что, хотя он и не подозревал об этом, привели его к этой встрече, которая легко могла бы и не случиться; шаг за шагом восстановить весь тот день, прелюдию, часы, которые тайно приближали его к рубежу, разделившему его жизнь на две части.
