В памяти всплывает перестук клавиш, проникающий в сон: словно звук дождевых капель, барабанящих где-то рядом по черепичной крыше или по цинковым водостокам; он вспоминает, что видел сон: будто сидит у себя в кабинете и слышит стремительный перестук машинок своих секретарш. И вот он открыл глаза — уже день, Джудит в постели нет. Через окно — массивные ставни слегка приоткрыты — проникает солнечный луч и мощный шум прибоя. Ему не хотелось вспоминать, что сегодня последний день, воскресенье. И что завтра рано утром они должны возвращаться в Мадрид. Тело болит от излишеств любви: где-то появились припухлости, а кожа — местами нежная и влажная — воспалилась и покраснела. Линия электропередачи работает с перебоями, так что свет в доме есть не всегда. Ему вспоминалось блестящее от пота тело Джудит в свете керосиновой лампы, стоявшей на полу, вспоминалась мокрая, приставшая к щеке прядь волос, слегка приоткрытый рот, припухшие губы и как она поворачивает голову, ловя его взгляд поверх своего плеча, коленки и локти уперты в постель — on all fours[33]. Сами эти слова его возбуждали. Скажи, как называется то, что ты мне сейчас делаешь. И они произносили слова, названия самых разных вещей — обычные слова, которые обозначали предметы одежды, называли самые интимные действия и ощущения любви и наиболее желанные части тела. И показывали друг другу жестами, как будто внезапно возникла необходимость дать заново название абсолютно всему в не-ком новом мире, в котором они нашли для себя убежище, и прикосновение указательного пальца превращалось в ласку. Губы надавливали, зубы нежно покусывали, а язык исследовал место, название которого было запрошено. Новые слова, никогда прежде не использованные для называния частей тела, рожденного и выросшего в другой языковой среде; слова детские, вульгарные, бесстыдные, сладостно непристойные, с тончайшими оттенками плотской природы того, что ими называлось. Словами они обменивались так же, как телесными соками и ласками, в одно и то же время узнавая новые слова на языке другого и ощущения, о которых даже не подозревали, что те существуют. Тело превратилось в карту с написанными на ней названиями, которые нужно было открывать, и потом он, оставшись один, повторял их тихонько и возбуждался, вспоминая. Звучало слово, и названное место тут же удостаивалось своей порции ласки. И это было прекрасно — то, что вещи получат имена, каких до сего момента не имели, ведь новизна только что выученного языка соотносилась с совершенно новой жизнью, которой они никогда бы не узнали, если б не встретились, к тому же каждое слово обозначало часть не просто тела, а любимого. Игнасио Абель безмерно желал, чтобы каждая особая ласка, каждый подвиг любви впечатались в его сознание так же, как слова, которых ему уже не позабыть: он заучивал их прилежно и тщательно, прося ее повторить их медленно, а потом по буквам. И испанские слова, о которых он и вообразить не мог, что произнесет, стали вдруг бесстыдным паролем, и стоило их сказать вслух, как снова звучала просьба сделать то, что обычно обозначалось другим словом — менее точным и не столь откровенным, и вновь звучало то, что, пожалуй, ни один из них не решился бы сказать никому, с кем говорил на одном и том же — родном для себя — языке.
