— Может, и нет, но это ничего не меняет. Самая пустая и абсурдная идея воплотится в жизнь, если найдется горстка глупцов, что поверят в нее и будут готовы действовать. Кто, вы думаете, воспринимает всерьез болтовню о том, что Ларго Кабальеро — наш испанский Ленин? Во-первых, он сам. А еще эти доморощенные литераторы с запахом кофе с молоком изо рта, которые забивают ему голову всякими марксистскими бреднями. И, конечно, добрые католики, пугливые люди, что на аренах для боя быков внимают его грозным речам о неотвратимости пролетарской революции…
— Которые пишут для него другие — те, кто похитрее.
— И позубастей, об этом тоже забывать не стоит. Вспомните все те глупости, что он говорил — или его вынуждали говорить — во время предвыборной кампании: якобы если выиграют правые, гражданская война неизбежна… Ларго стал приверженцем диктатуры пролетариата, поскольку его убедили в том, что при ней диктатором станет он. Все это пустая болтовня, естественно. Но болтовня такого рода, что ни на грош не помогает общему делу, еще больше дразня наших врагов. Эти люди просто бредят, вы уж мне поверьте, они живут в мире химер! Ездят по воскресеньям в Сьерру — популять из старых винтовок, погорланить «Интернационал», не попадая в ногу на марше, и после этого воображают, что уже создали Красную армию, и стоит им только захотеть, так сразу же штурмом возьмут власть. Зимний дворец. Или за неимением такового дворец Эль-Пардо{106}, куда так и не удосужился отправиться на лето президент Республики, благо ситуация спокойна как никогда. Они ж ничему не учатся! Ничему не научились на примере катастрофического восстания тридцать четвертого года. Головы у них плотно набиты пропагандистскими плакатами и советскими кинофильмами. А на тех из нас, весьма немногих, кто осмеливается им возражать и просить проявить хоть каплю благоразумия, они смотрят волком — хуже, чем на фашистов. Видите этот вот никому не внушающий доверия пистолетик? На прошлой неделе я на машине возил Прието на митинг в Эсихе. Дорога — ужас, как и можно было себе представить, жара — африканская, мух — тучи, а мы с Прието оба такие толстяки, что едва вмещаемся в салон, а сзади за нами — старенький автобус с ватагой вооруженных парней — на всякий пожарный. Митинг начался хорошо, но не прошло и пяти минут, как нас уже освистали…
— На арене для корриды?
— А где же еще, Абель? Вы просто зациклены на тавромахии.
— Архитектура оказывает воздействие на людей, дон Хуан. Посмотрите на стадионы, где произносит речи Гитлер. На арене для боя быков печет солнце, и публика непроизвольно начинает жаждать увидеть потоки крови и требует кому-нибудь отрезать уши.
— Вы, как я погляжу, большой детерминист, батенька… В общем, пришлось нам прервать наше выступление и искать убежище в пункте скорой помощи, дабы нас не линчевали наши же дорогие товарищи. Когда же мы собрались оттуда уходить, нас окружила какая-то шантрапа с палками и камнями, стала крыть нас на чем свет стоит и выкрикивать здравицы России и коммунизму. Шантрапа, но из наших же молодых, вперемешку с теми, что из Коммунистической молодежи, с которыми они теперь объединились, к вящей радости самых недалеких умов нашей партии. Поверите ли, но мне пришлось стрелять в воздух, чтобы наши же товарищи позволили нам унести ноги, убраться оттуда подобру-поздорову по тем жутчайшим дорогам. Если б к нам на выручку не пришла гражданская гвардия, они бы нас в клочки разорвали! Тут уж нет нужды подчеркивать историческую иронию, как говаривал Прието…
Негрин допил свое пиво и смахнул со рта пену так энергично, словно вкатил себе затрещину, а потом с грохотом припечатал кувшин о мрамор стола, как раз возле своего пистолетика, о котором уже успел позабыть. На губах его все еще играла улыбка, но выражение глаз изменилось вдруг так же стремительно, как разворачивался ход их беседы, точнее — нить его монолога.
