Разве нет у нее с юных лет намека на второй подбородок? А слишком широких бровей или этой особенности походки — она же всегда немного сутулится, будто мешок на плечах несет, отчего и кажется ниже ростом? Среди девушек из хороших семей ее поколения она одной из последних стала одеваться по моде, пришедшей к ним из Европы после Великой войны, и в этом случае — вовсе не из-за опасений вызвать неудовольствие родителей, а просто не желая прилагать усилия и утратив всяческий интерес к тому, чтобы выглядеть привлекательно. В 1920 году ей уже исполнилось тридцать четыре, но она все еще носила длинные волосы, подобно женщинам другого поколения и другой эпохи, так и не отказалась от корсета и пучка на макушке, так что казалось, что она скорее принадлежит к поколению своих незамужних тетушек, чем кузин, что избежали участи женского безбрачия, достигшего в роду Понсе-Каньисарес-и-Сальседо масштабов наследственного жреческого служения, угрожавшего продлению рода. К новым временам привыкала она постепенно, шаг за шагом, руководствуясь осторожностью и не изменяя своей робости. В какой-то момент в сочувственных интонациях, с которыми ее упоминали в кругу семьи, появились нотки подозрительности: ее скромность перестала оправдываться сочетанием бесхарактерности и незлобивости, и возникло подозрение, что корни этой скромности таятся в тщательно скрываемом высокомерии. И если раньше то обстоятельство, что она частенько пренебрегает тетушкиными женскими посиделками, прощалось и списывалось на нелюдимость и романтичную склонность к одиночеству, а также — почему нет? — на тоскливые мысли о любви, которая все никак не приходит, и молодости, которая утекает сквозь пальцы, то теперь стало доподлинно известно, что Адела раз за разом манкирует чтением девятидневной молитвы или не участвует в благотворительной лотерее вовсе не потому, что остается дома ради заботы о родителях или младшем брате, а по той причине, что отправилась на какую-нибудь лекцию или в театр в компании с весьма сомнительными подругами. А правду говорят, что дома она цепляет на нос очки — читает газеты и новые романы, не считая нужным скрывать это от дядюшки-священника? Впрочем, он как раз был из тех, кто распространял шокирующие свидетельства ее вероотступничества. Нет, это враки (и ни один человек, кто ее знает, а не просто желает оговорить, этому, конечно же, не поверит) — что она нанесла столь жестокий удар своему отцу, начав курить! Неправда и то, что Адела поддалась веяниям новых времен и что ее вера угасла. Нет, она по-прежнему под руку с матерью каждое воскресенье ходит на мессу в базилику Иисуса Мединасели, исповедуется и причащается с внутренней убежденностью, которая наполняет ее душу спокойствием, не имея ничего общего с ханжеством.
Подмеченные штрихи ее странностей перешли бы в категорию вполне терпимых свидетельств эксцентричности женщины, которой с ранней юности суждено одиночество, однако все они оказались приравнены к нулю на фоне поистине сейсмического сдвига, произведенного грандиозной новостью о ее помолвке, что не только не укладывалась в теорию вероятности, но и не подчинялась законам природы.
