Рабочий день кончился и по ту сторону окон технического отдела; дон Игнасио Абель собирался уходить, поправлял галстук, убирал бумаги в портфель. Строители группами покидали участки, протаптывая тропки между террасами, направлялись к далеким станциям метро и остановкам трамвая. Понурившись, в одежде землистых цветов, с котомками для съестных припасов через плечо. Почувствовав волну давнишней привязанности, Игнасио Абель различил фигуру Эутимио Гомеса, начальника строительства медицинского факультета: тот, подняв голову, повернулся в его сторону и помахал рукой. Эутимио был высокий, крепкий, несмотря на годы молодцеватый, подтянутый, неторопливый и гибкий, как черный тополь. В ранней юности он работал помощником штукатура в артели отца Игнасио Абеля. Между цементных столбов здания, в котором еще не поставили перегородки, виднелось поблескивающее в косых вечерних лучах солнца ружье охранника в форме. Милицейский фургон медленно двигался по главному проспекту, который, когда строительство завершится, будет называться проспектом Республики. Как только стемнеет, по периметру стройки начнут рыскать ватаги охотящихся за стройматериалами воров и саботажников, жаждущих перевернуть или поджечь машины, считая их виноватыми в том, что стало меньше поденной работы, подстегиваемые допотопными представлениями, как ткачи, поджигавшие в прошлом веке паровые ткацкие станки. Экскаваторы, катки, асфальтоукладчики, бетономешалки, теперь неподвижные, были также внушительны, как здания, уже подведенные под крышу, над которыми развевались в вечернем свете конца сентября прекрасные трехцветные флаги{18}.
Прежде чем выйти, Игнасио Абель красным карандашом зачеркнул день в одном из двух календарей, висящих на стене за его столом, — в том, что на текущий год; в том, что на следующий год, была отмечена только одна дата: октябрьский день, дата открытия Университетского городка, когда макет и реальный пейзаж, отраженный в нем, должны достичь практически полного сходства. Черные и красные цифры измеряли чистое время его непосредственной жизни, навязывая сетку рабочих дней и прямую, вроде траектории полета стрелы, линию, вызывающую тревогу и в то же время успокаивающую. Время бежит так быстро, работа движется так медленно и тяжело в этом процессе, превращающем аккуратные линии плана или невесомые объемы макета в фундаменты, стены, в черепичные крыши. Исчезнувшее время каждого из дней его жизни в последние шесть лет: цифры в квадратиках календарей, как одинаковые окна, цифры на дуге циферблатов часов, которые он носил на запястье, и тех, что прямо сейчас показывают шесть вечера на стене кабинета. «Президент Республики хочет быть уверен в том, что открытие произойдет до истечения его мандата», — прогремел в телефонную трубку доктор Негрин{19}, секретарь комиссии по строительству Университетского городка. Так пусть дадут еще техники, наймут больше рабочих, быстрее подвозят материалы, не затягивают оформление документов на каждом шагу, сделают так, чтобы работа не стопорилась каждый раз, когда в правительстве появляются новые лица, подумал Игнасио Абель, но ничего не сказал. «Будет сделано все возможное, дон Хуан», — ответил он, и голос Негрина с Канарскими гласными, могучими, как сама его фигура, зазвучал в трубке еще категоричнее: «Не все возможное, Абель, нет! Нужно сделать все, что понадобится», — и доктор резко повесил трубку. Игнасио Абель представил себе его огромную ладонь, в которой трубка прячется чуть ли не целиком, и его подчеркнуто энергичные жесты, будто он неизменно идет по палубе корабля против ветра.
