Ни слепой, ни дурочкой она не была; не подозревать ни о чем было попросту невозможно, и вовсе не потому, что она не доверяла мужу, а вследствие типично мужского пренебрежения мерами предосторожности с его стороны, потому что он сам не взял на себя труд контролировать свое поведение: следить и шпионить никакой нужды не было. В его отсутствие Адела входила в кабинет исключительно для того, чтобы проследить за уборкой, и вела себя в этой комнате бесконечно уважительно и чрезвычайно осторожно, стараясь ничего не задеть, чтобы все осталось на месте, но в то же самое время ее целью было несколько ограничить беспорядок. Прежде чем к чему-то прикоснуться, она окидывала взглядом все предметы, внимательно рассматривала лист бумаги, на котором что-то нарисовано, и возвращала его туда, откуда взяла, или же придавала вещам и бумагам на письменном столе подобие геометрической гармонии. (Как же завидовала она Зенобии Кампруби, когда та говорила, что она правая рука, секретарь, стенографистка и чуть ли не издатель Хуана Рамона, что тот зачитывает ей все свои тексты и никогда не сочтет что-то финальной версией и даже не отдаст для перепечатки, если Зенобия не одобрит!) Ставила карандаши и авторучки в стакан, подбирала разрозненные записки, визитные карточки, альбомные листы и аккуратно придавливала получившуюся стопочку пресс-папье, не слишком стараясь разобрать его мелкий, так хорошо ей знакомый почерк, тот самый почерк, который с годами мельчал и клонился вперед, приближаясь к микроскопическому, хотя она все так же без труда его понимала. (Еще больнее были для нее сетования Зенобии по поводу столь обременительных занятий — в улыбке ее объединялись жалоба и хвастовство, светлые глаза блестели, как и светлая кожа и американская белизна зубов, — ведь и Адела когда-то, в другие времена, с удовольствием перепечатывала на машинке статьи и конспекты Абеля, получая удовольствие от того, что может чем-то ему помочь, делать что-то полезное, связующее ее с его работой.) В мельчающем почерке будто воплощалось его инстинктивное стремление стать невидимым. Из предосторожности она старалась не вчитываться в написанное, не желая узнать нечто такое, что могло бы причинить ей боль; прощупывая карманы его пиджаков перед отправкой в химчистку, старалась не смотреть на слова в забытой там бумажке, не задаваться вопросом, что там делают два билета в кино на утренний сеанс в рабочий день, не ломать голову, чей номер телефона записан на полях газеты. То, чего ты не знаешь, ранить не может, вероятно, этого и вовсе не существует. Любопытство с самого начала стало капитуляцией: знаком опасности, приметой паники. Адела была воспитана так, чтобы не задавать вопросы и не подвергать сомнению поступки мужчины, выходящие за пределы домашнего очага. Честность не следует исследовать дотошно, рассматривать ее под лупой. С другой стороны, разрешалось и даже приветствовалось появление на сцене самого грубого, наиболее неприемлемого: на то, что уже вытащено на солнечный свет, невозможно ни закрыть глаза, ни сделать вид, что ты этого не видел. Сейчас же все самое грубое было выставлено в Испании на всеобщее обозрение, оно било в глаза напористой плотью, однако никому до этого не было дела. Ответственная должность руководителя строительства Университетского городка съедала все рабочее время умного и энергичного человека, который к тому же не хотел отказываться от других проектов, получив первые заказы из-за границы. С присущей ей честностью и пассивностью Адела предпочитала, чтобы суть вещей в точности соответствовала их оболочке. Разве не повторял без устали ее супруг, что здание открыто и честно должно показывать, для чего оно построено, чему предназначено, кому служит? Порой уровень беспорядка в его кабинете поутру был выше обычного, что объяснялось следующим: муж работал там далеко за полночь. Чтобы не будить жену, спать в таких случаях он устраивался там же, на диване, обычно заваленном книгами и свернутыми в трубочки чертежами. Со временем он все чаще ложился спать в кабинете. Диван был большим и удобным, а в шкафу — ее же заботами — всегда лежали одеяло и подушка в чистой наволочке. Порой ей серьезно нездоровилось, так что спать им вместе оказывалось неудобно. Случалось, что домой он приходил не раньше двух-трех часов ночи — особенно часто в последний год, когда на него навалилась такая куча дел с этим Университетским городком. Как бы осторожно ни открывал он дверь и как бы тихо ни ступал по коридору, она все равно знала, когда он пришел домой. Просто она не спала, следила за движением фосфоресцирующих стрелок будильника на тумбочке или же засыпала, но спала так чутко, что просыпалась от далекого шума лифта или тихого лязга — поворота ключа в замочной скважине, когда муж с величайшими предосторожностями открывал дверь. Шаги его приближались, и Адела закрывала глаза и затихала в постели, стараясь дышать ровно, будто спит. Чтобы он не знал, что она его ждет, чтобы у него не закрались подозрения, будто за ним следят. Однако шаги не останавливались перед дверью их спальни, они следовали дальше, к кабинету. Как же отчетливы звуки в ночной тишине, как бы велика ни была их квартира; как же явственно слышен каждый знакомый ей звук, запечатленный в памяти: вот открывается дверь кабинета, потом закрывается, вот щелкает выключатель настольной лампы, вот раздается скрип пружин дивана, прогибающихся под утомленным телом. Донельзя измотанный — столько часов беспрерывной работы, столько дней без единой передышки, — так глубоко погруженный в свои тревоги и наваждения, преследуемый приближавшимися сроками сдачи объектов, бесчисленными мелкими вопросами, требующими его внимания: несчастные случаи на стройплощадке, леса, обрушившиеся из-за поспешной и некачественной сборки, забастовки, потерянные дни, угрозы по телефону, анонимки по почте.
