Она ждала его не смыкая глаз, прежде всего из боязни, что с ним что-то случилось. Каждое утро выходила на балкон, чтобы видеть своими глазами, как открывается дверь парадной и он направляется за машиной в гараж. Одного инженера, работавшего на канале Лосойя, убийцы с огнестрельным оружием караулили у парадной недалеко от дома, на той же улице Принсипе-де-Вергара, а пули в него всадили на трамвайной остановке, добив беднягу, распростертого на земле, контрольным выстрелом в голову — на виду у ожидавших трамвая пассажиров, старательно отводивших глаза. Зенобия сказала, что в тот вечер, когда убили капитана Фараудо, они с Хуаном Рамоном как раз проходили перекресток улиц Листа и Алкантара и она своими глазами видела лужу крови — кровь не успели замыть, и в нее наступали пешеходы, оставляя кровавые следы на тротуаре. Обо всем остальном Адела предпочитала не думать, если имелась хоть какая-то возможность избежать этих мыслей. Того, о чем не думаешь, как бы не существует. Но за мужа она безумно боялась — почти так же, как за брата, особенно после того, как этот глупыш повел себя донельзя экстравагантно, вырядившись в военную форму и нацепив пистолет, — и это он-то, такой близорукий и неловкий, в детстве пугавшийся петард и ряженых с огромными головами на детских праздниках. Когда утром звонил телефон, у нее замирало сердце. С улицы слышались выстрелы или крики — служанка с кухаркой стремглав кидались к балконам с тем же откровенным любопытством, с каким они прилипают к окнам, когда проходит свадебный кортеж или крестный ход. В день, когда убили того инженера, кухарка, вернувшись с рынка, уверяла, что собственными глазами видела лежащий на тротуаре труп, что, само собой, должно было послужить оправданием ее двухчасового отсутствия. «Нога у него дергалась совсем как у кролика, — без конца повторяла она, — ну совсем-совсем как у кролика». Нет, лучше ничего им не говорить, а то вдруг они как-то ответят, проворчат что-то под нос, удаляясь на кухню: что это она там себе думает, что это она себе вообразила, как будто вечно ей быть госпожой, а нам — прислугой, так, что ли? Люди совсем с ума посходили. Служанки, привратник и продавец из лавки морепродуктов собираются кружком на углу и треплют языками, обсуждая жертв последних нападений, словно эпизоды последнего футбольного матча. Игнасио Абель приходил с работы все позднее, а в голове у нее так и роились мысли о перестрелках и убийствах, о которых каждый день сообщали по радио: не то чтоб совсем в открытую, а потихоньку, обиняками — цензура, из-за которой эти известия становились еще тревожнее. Ее пугала непринужденность, с какой ее собственный отец или брат рассуждали о приближении неких серьезных событий: страна, дескать, не может бесконечно катиться по наклонной плоскости; ситуация в Испании, дескать, начнет выправляться исключительно после большого кровопролития, кровавой бани. От этих слов, повторяемых вновь и вновь, ее бросало попеременно то в жар, то в холод: для нее слова эти вовсе не были образным выражением. Перед ее мысленным взором вставала ванна в ее собственной ванной комнате, до краев наполненная кровью, а потом эта кровь переливалась через край, растекаясь красными потеками по белому кафелю пола. И она робко задавала мужу вопросы, трепеща, как осиновый лист, боясь его побеспокоить, усугубить его нервозность и бесконечную усталость, которые становились все более заметными с течением времени, с каждым месяцем, приближавшим лето: «О чем ты, дорогая? Ну что у нас может случиться? Ничего особенного, все как всегда. Много шума из ничего. Испания — родина шарлатанов и болтунов». Говорил, не глядя ей в глаза. Уставал так, что, придя домой, засыпал в кресле с газетой в руках, еще до ужина. С такой грудой обязанностей и дел на его плечах, что и после ужина он шел в кабинет работать: склонялся над каким-нибудь эскизом, писал письма, разговаривал по телефону. Она долго ни о чем не догадывалась, ни в чем его не подозревала. Ей и в голову не приходило, что он способен ее обмануть или завести любовницу, как случается порой с другими. С самого начала в нем ей нравилось именно то, что он был не такой, как другие. Что от него не пахнет табаком, что с ней он неизменно предупредителен, с детьми — мягок и ласков: голоса на них ни разу не повышал, руку никогда не поднимал (если не считать того раза, в мае, когда, сам не свой, он вышел из детской и, столкнувшись с ней в коридоре, ничего не сказал, а у сына тогда огнем пылала половина лица, он весь потемнел и словно окаменел — на пороге истерики, весь дрожа, с разинутым, словно задыхался, ртом, как бывало с ним в младенчестве, когда плач его вдруг прерывался, грудь надувалась и всем казалось, что ребенок вот-вот умрет); а когда ее отец и брат, как и почти все вокруг, начинали громко, чуть не до крика, говорить о политике, он свои соображения держал при себе, а если и высказывался, то с явной иронией; по кафе не ходил; жизнь его была целиком посвящена одной-единственной цели: он был настолько сконцентрирован на работе, что перед взглядом его словно расплывались, теряли очертания самые близкие люди и вещи, но это — следствие его призвания, которое Аделу и печалит, и восхищает. Ощущение отстраненности рядом с ним все возрастало; того, что причиной этому холодность, Адела предпочитала не замечать. Скудное образование испанской сеньориты оставило в ней чувство своей интеллектуальной неполноценности, еще более острое оттого, что живой и острый от природы ум позволял ей предполагать, что в мире существует много такого, чему ее не научили. Как, по какой шкале могла оценить она искрометную энергию волевого и талантливого мужчины, вложенную в дело многотрудное, однако с потенциальным вознаграждением, как у ее мужа, в профессию, наполненную самыми разными дисциплинами, где есть место и творчеству, и скрытому от чужих глаз строгому математическому расчету, и моделированию форм и объемов вручную (каждое утро — оставленные на столе наброски; маленькие макеты, с которыми когда-то играли их дети), и решимости отдавать распоряжения, управлять механизмами и целыми бригадами строительных рабочих? Человек платит цену за привилегию действовать, за то, чтобы иметь возможность видимо изменять мир. Супруг ее, наверное, не сумел поначалу правильно просчитать, во что это ему обойдется. Он безумно хотел назначения на эту должность: наверное, только она, как никто другой умевшая считывать внешние проявления всего, что он так старался скрыть, знала, насколько важным для него было это место, хотя он, из чисто мужских предрассудков, и нацепил тогда на себя маску безразличия; с каким нетерпением ждал он телефонных звонков возле упорно молчащего аппарата, ждал официальных писем на бланках, которые не торопились приходить. Ему было важно, чтобы среди множества архитекторов выбрали именно его, было так важно получить возможность работать над оригинальным масштабным проектом, равных которому нет во всей Европе; но в то же время, она это знала, огромное значение для него имело и другое — обойти остальных: тех, у кого по сравнению с ним прежде имелось существенно больше возможностей, тех, кто козыряет громкими аристократическими фамилиями и пользуется мощными рычагами влияния. Впрочем, свои он тоже задействовал: выложил перед доктором Негрином свои верительные грамоты республиканца и социалиста, но не отверг и помощь друзей свекра из близких к последнему монархическому правительству кругов. Возможно, он и сам не отдавал себе отчета в том, насколько сильны его амбиции. Мужчины, по наблюдениям Аделы, не отличаются большой проницательностью по отношению к своим собственным недостаткам и слабостям, особенно в тех случаях, когда последние лежат на границе неразборчивости в средствах и временного, вопреки велениям совести, отказа от принципов. В ее глазах строгие правила мужа обладали гораздо меньшей значимостью, чем в его собственных, поэтому она с безмятежным всепрощением наблюдала за его на время вспыхнувшей симпатией к двум-трем старым сморчкам из камарильи короля, пребывавшим на почетных местах в Совете по строительству Университетского городка и очень удачно оказавшимся старинными приятелями дона Франсиско де Асиса. Свекор, благоволивший к зятю и занимавший весьма теплое местечко при старом режиме, близкий коллапс которого никто не мог даже и вообразить, написал несколько писем, устроил несколько встреч и пустил в ход свое несколько чрезмерное красноречие, превознося таланты мужа своей дочери. За всем этим она наблюдала из первого ряда партера: видела то, что муж пропускал, на что он не обращал внимания, подмечала блеск желания в его глазах, его внезапно проснувшуюся способность к легкому подхалимажу, вполне искреннему; разглядела страсть, что была ему присуща и являлась причиной, а вовсе не следствием вечно неудовлетворенных желаний, не всегда формулируемых и его собственным сознанием, а уж тем более не высказываемых ей. Что могла она ему дать, какое удовлетворение? Не могла она и помочь, облегчить его ношу, ведь воспитали ее интеллектуально ущербной — как китаянку, которой с раннего детства туго бинтуют ножки, не позволяя им расти.
