О, если б смогла она получить образование, если бы располагала хоть малой частью тех возможностей, которые открывались перед ее дочкой, тех самых возможностей, плоды которых уже проблескивали — в четырнадцатилетней девчонке! — или если б хватило у нее смелости сновать по городу, что-то продавая и покупая, занимаясь меблировкой квартир и сдавая их, как делала Зенобия Кампруби, и не обращать внимания на чужое мнение и на то, что скажут о ней ее же родные. Сколько раз уже заводила с ней Зенобия разговор на одну и ту же тему: почему бы тебе не помочь мне с магазином народных ремесел? Заработала бы немного денег и заодно избавилась бы от скуки сидения дома — теперь-то, когда дети уже не требуют постоянного материнского присутствия. Конечно, ей очень хотелось, только никогда она на такое не осмелится. То, что сын не блещет способностями и не отличается прилежанием, ее не беспокоило. Мужчинам легче, они всегда как-нибудь да устраиваются в жизни. А дочка, Лита, совсем другое дело: самое важное для нее — учиться, и она умеет вести себя на публике, не отличаясь застенчивостью, и ее никогда не охватывает парализующий волю страх, свойственный ее матери, и она не считает себя априори обязанной соблюдать все предъявленные ей правила, и не обращает ни малейшего внимания ни на осуждающие взгляды со стороны, ни на чужие еще не сформулированные пожелания, и не имеет нездоровой потребности вызвать благосклонность к себе послушанием, ориентироваться на то, что подумают другие. Как восхищалась Адела способностью своего мужа самым решительным образом отсекать от себя, отодвигать в сторону чужие мнения, оставляя только те, что значимы для него. Ей приходилось видеть, как он о чем-то просит и кому-то льстит, а однажды он дошел в заискивании до таких пределов, что ей и смотреть на это было неловко. Человек с таким чувством собственного достоинства не мог признать, что лицемерит, так что ему совершенно необходимо было верить в собственную ложь, пока он ее произносил, как и выкинуть ее из головы непосредственно после того, как она уже прозвучала. Она его не осуждала. Если и замечала его слабости, то исключительно по причине неусыпного внимания к нему, потому что любила. Она утешала его, когда он мучился неизвестностью, не спала вместе с ним ночами, если ему случалось проснуться, а потом он не мог заснуть от тревожных мыслей из-за непомерно затянувшегося ожидания какого-то решения. Никто лучше ее не знал, как неприкрыто и бесстыдно стремился Игнасио Абель получить назначение, по поводу которого на публике очень скоро он станет демонстрировать вежливый скепсис и уныние просвещенного испанца перед непомерной громадой такой задачи, как рост общественного благосостояния. Идеализм альтруиста неплохо сочетался в нем с тщеславием. Однако страстное желание, исполнившись, скоро обернулось непомерно тяжкой ношей, ровно как та ловушка, которую сооружаешь по собственной воле и другому, но стоит оступиться — и сам в нее попадешь. Страсть, на короткое время приглушенная достижением того, что, по всей видимости, ее и возбудило, возродилась подобно болезнетворному микробу, которому пришлось мутировать, чтобы выжить в иной среде. Каждый мужчина имеет в своем распоряжении столь широкую гамму возможностей, что любой сделанный им выбор окажется обесценен воспоминанием о других возможностях, от которых пришлось отказаться. Он всегда к чему-то стремился: энтузиазм и разочарование шли рука об руку, сменяя друг друга. Ради работы в Университетском городке он забросил личную карьеру архитектора: проекты, над которыми он не работал или откладывал в долгий ящик, переходили в разряд утраченных шансов, что питали его страсть и не позволяли в полной мере насладиться тем, чем он действительно занимался. Нынешняя его жизнь с ее материальным благополучием, достигнутым немалыми трудами на протяжении стольких лет, являлась оборотной стороной других жизней, которые он также мог бы прожить. Именно этого и боялась Адела: она с самого начала опасалась не соблазна в образе других женщин, а именно этой страсти, этой глухой жалобы под маской неудовлетворенности самим собой, желания заполучить именно те вещи, что оказывались вожделенными как раз потому, что их у него не было или ими обладали другие — те, кто ничуть не лучше его самого; опасалась его стремления побывать в местах, главная привлекательность которых заключалась именно в том, что там он еще не был. Он придирчиво изучал творения других архитекторов на страницах журналов: их мог бы построить он, не увязни в этом болоте бесконечного строительства Университетского городка; ему предложили сделать проект библиотеки в Соединенных Штатах, но и это едва ли было способно подсластить его горечь, ведь может оказаться, что это вовсе не настолько значительный международный заказ, как те, которые получают Лакаса{112}, Санчес Аркас{113} или Серт{114}, а они много его моложе; может оказаться, что подтверждение этого заказа так и не придет или правительство не отпустит его в командировку на целый год; может, он предпочел бы не брать с собой семью, да и вообще до сих пор не мог решиться объявить об этом жене и детям и поэтому уводил разговор в сторону, когда дети спрашивали об обещанном путешествии, поэтому избегал взгляда жены. Впрочем, он всегда его избегал, старался не смотреть ей в глаза, а если такое и случалось, то взгляд его останавливался на ней в самый неподходящий момент и встретиться с ней глазами как-то не получалось. Ничего из того, к чему он стремился, дать ему она не могла. О том, что она дала ему когда-то, он не вспоминал. Возможно, даже стыдился, что когда-то ее любил или по меньшей мере в ней нуждался. Он мелким почерком писал свои заметки, а потом прятал их под ключ в ящик письменного стола точно так же, как скрывал свои мысли, когда находился рядом с ней и детьми и вдруг застывал на мгновение с потерянным взглядом, или же рассеянно, не понимая, о чем речь, поддакивал их рассказам о школе, или же делал вид, что внезапно вспомнил, что ему совершенно необходимо срочно позвонить по телефону или отправиться в неурочное время на совещание.
