Адела лежала на постели в сумраке спальни, придавленная гнетущим жаром июньского утра, слушая, как снуют по квартире служанки (они как раз перемывали ей косточки: как же повезло их сеньоре, что она может позволить себе улечься в постель среди бела дня под предлогом этой сказочки о мигрени, о дурно проведенной ночи: не в том ли дело, что муж задал ей жару этой ночью; как же, задал ей жару — да она с виду-то ему в матери годится; где ж он, бедняга, находит то, что, ясное дело, дома ему не светит? — а она их боялась; они специально повышали голос, проходя мимо закрытой двери спальни; говорили они и о том, что монашки и набожные дамы раздают отравленные карамельки детишкам бедняков), и даже с закрытыми глазами видела маленький ключик в замочной скважине, а еще видела саму себя: как она открывает замок и выдвигает ящик. И вдруг ей представилось нечто еще более горькое, чем вероятность быть обманутой: что, если содержимое этого ящика откроет ей вовсе не то, что муж ее разлюбил, а то, что он никогда ее и не любил? Что выбрал он ее только потому, что ни одна другая женщина такого сорта и ранга, который был ему по вкусу, его не приняла? Что, если он просил ее руки с тем же холодным расчетом и с той же напускной искренностью, с какими много лет спустя так ловко обвел вокруг пальца тех, кто мог замолвить за него словечко в истории с назначением? Что, если тетушки и кузины, разочарованные тем, что не сбылись их предсказания по поводу уготованной ей судьбы старой девы, и изумленные тем, что некий молодой человек — да, он образован и лицом вышел, но ведь гол как сокол — намеревается на ней жениться, все же были правы в своих первоначальных подозрениях, с течением лет постепенно поблекших, но так никогда полностью и не отброшенных? В своем стремлении к респектабельности остановиться на полдороге он не мог. Он все просчитал — просчитал еще в ранней юности, когда с облегчением обнаружил, что гибель отца не положит конец его учебе, но заодно осознал и то, что даром он ничего не получит, за исключением небольшой суммы денег, оставленной отцом, тех сбережений, что позволят ему выучиться на архитектора при условии, что он станет на всем экономить, живя в такой бедности, что граничит с нищетой. И он не дал слабины, он ни разу не позволил себе согрешить. Его ум и упорство позволили ему дойти до той точки, в которой он уже обладал всеми необходимыми качествами и квалификацией, но не правом сделать шаг к столь необходимому ему социальному лифту, хоть он и считал себя радикалом, презирающим буржуазные формальности, трезво и решительно настроенным против кастовой системы, о которой знал совсем не понаслышке, поскольку родился и воспитывался чуть ли не в самом ее низу, причем буквально — в привратницкой, в подвале. Как же она может согласиться с тем, что вся ее жизнь — сплошной обман? Адела поднялась с кровати и немного перекусила — обедать не хотелось из-за жары и головной боли. Зазвонил телефон — сердце чуть не остановилось. С ним что-то случилось: перестрелка на стройке или взрыв бомбы; брата застрелили. Эрминия, или Эрми, как звал ее Мигель, подошла к телефону, но трубку на рычаг не опустила. Сказала, что не знает, что спросит сеньору.
