Что-то не очень важное. «Донья Зенобия Кампруби, она спрашивает, можете ли вы подойти». — «Скажите ей, что меня нет дома. Что я вернусь вечером и вы передадите мне ее слова». Подруги ее очень удивлялись, что она перестала ходить на лекции в клуб «Лицея», что у нее никогда не находится времени сходить за компанию в театр или на концерт или же просто выпить чаю у сеньоры Маргариты Бонмати, жившей совсем рядом, всего через несколько домов, или у Зенобии, вообще от нее под боком, практически на углу, на пересечении улиц Принсипе-де-Вергара и Падилья. Однако выходила она все реже и реже, ловя себя на том, что боится людей — и не только людей враждебных и громко кричащих, но и своих знакомых, тех, кто всегда был с ней приветлив; ее внезапно охватывало чувство стыда, от которого она каменела, и она ощущала острую потребность не находиться на глазах у других и не видеть себя самой, не подходить к зеркалу. Единственное, чего ей хотелось, — пребывать в неподвижности, ни с кем не встречаться, лежать на постели в полутьме; однако страх находил ее и в этом убежище: то испуг от звука приближающихся шагов или звонка телефона, то беспокойство оттого, что дети долго не возвращаются из школы, или другая тревога: уже вроде как стемнело, ночь на дворе, а муж все еще не вернулся с работы. Нет, лучше уж закрыть глаза, ничего не слышать и не чувствовать, нет, не умереть, но избавиться от любого беспокойства. Потом служанки скажут: они с самого утра заметили, что сеньора какая-то странная, что с ней что-то не то. Из-за стола она поднялась, не обратив внимания на упавшую на пол салфетку, и кухарка заметила, что вместо того, чтобы пойти в комнату, где она обычно занималась вышивкой или читала, сеньора вошла в кабинет сеньора, позаботившись плотно закрыть за собой дверь. Однако ухода ее прислуга не видела. Она вышла из дома, ничего никому не сказав, не вернув на место ящик письменного стола, выпавший из рук при виде фотографий и писем. Только часть из них потом оказалась без конвертов, как будто Адела не захотела прочесть их все или же ей достало хладнокровия, чтобы, прочтя, заново сложить листки и убрать их в соответствующий конверт. Ящик так и остался лежать на полу, в замочную скважину все так же был вставлен ключик. Однако самую глубокую рану нанесли ей не свежее лицо и изящное тело любовницы-иностранки, а лицо ее мужа на фото: его искренняя и радостная улыбка, ни разу в жизни не адресованная ей, улыбка, явленная, только когда он позировал другой. Адела, должно быть, прошла по коридору в спальню, оделась для выхода и, незаметно для прислуги, выскользнула из дома. Хватились ее только через пару часов, когда дети, вернувшись из школы, не нашли мать в комнате для рукоделия, где она каждый день после обеда сидела, глядя в окно: ей нравилось смотреть, как дети приближаются к дому, к тому же таким образом она убеждалась, что они правильно переходят улицу и смотрят по сторонам, чтобы проверить, не едет ли машина. Точно так же когда-то ждала она возвращения мужа: оба они были моложе, он тогда работал в муниципалитете и его рабочий день еще имел четко очерченные границы, а она поджидала его на балконе и могла видеть, как он спрыгнул с подножки трамвая на углу и ищет ее глазами. Наверное, ей хотелось избежать риска столкнуться нос к носу с детьми, что могло бы поколебать ее намерение в том случае, если при выходе из дома оно уже существовало и она точно знала, куда собралась. Единственным, кто ее видел, оказался привратник, который потом рассказывал, что сеньора Абель показалась ему несколько более рассеянной, чем обычно, и что она не остановилась перекинуться с ним словечком, а только кивнула, словно куда-то торопясь, как случается по воскресеньям, когда сеньора спешит к полуденной мессе. Хозяин бакалейной лавки на углу видел, как она перешла улицу и какое-то время ловила такси, перед каждым таксомотором поднимая затянутую в перчатку руку жестом робким, словно не уверенная в том, что настоящей сеньоре прилично оказаться на улице в этот час под жарким июньским солнцем и поднимать руку, останавливая такси. На голове — шляпка с вуалеткой, в руке сумочка, дама в светлом летнем платье, белых туфлях и коротких кружевных перчатках. Небо в тот день с утра было затянуто пеленой облаков, но тени на земле все же лежали, хоть и нечеткие: очертания деревьев на мостовой, ее собственный силуэт под ногами. Лавочник видел, как она села в такси, а вскоре после этого стал свидетелем того, как из школы шли ее дети, как всегда толкаясь и о чем-то споря: мальчик — серьезный, похожий на мать, и девочка — постарше, да такая бедовая: волосы растрепаны, покатывается со смеху, школьная форма в беспорядке, коленки грязные.
