Спустя два часа, около шести вечера, ее видели выходящей из вагона поезда на железнодорожной станции городка по другую сторону Сьерры, где вся ее семья имела обыкновение проводить лето. Небо было все так же плотно обложено тучами, как и в Мадриде, однако жара не казалась настолько гнетущей. Начальника станции, знавшего ее с детских лет, удивило, что одета она была по-городскому, однако еще больше — что приехала она одна, без чемоданов, да еще и в туфлях на высоких каблуках, в которых ей будет совсем несладко на дорожке от станции к дому, сразу за городком ныряющей в сосновый лес. Должно быть, заметили ее и посетители привокзальной таверны: попивая винцо, они играли в карты и неизменно умолкали и пялились в окно с прибытием каждого поезда. Несмотря на жару, семьи дачников в массовом порядке пока что сюда не ринулись. Картежники проводили ее взглядом, наблюдая, как она удаляется по узкой тропинке среди зарослей ладанника — на нем совсем недавно распустились белые цветы с желтыми пестиками, а листочки отливали масляным блеском, — с трудом выдерживая ровный шаг на усеянной мелкими камушками сухой земле. Должно быть, они решили, что, предваряя переезд всей семьи, она приехала подготовить дом к летнему сезону, хотя странным выглядело то, что она одна, без прислуги, да еще и в таком подчеркнуто городском наряде. Но у ограды своего дома она остановилась лишь на мгновение, входить не стала. А если и вошла, то вскоре вышла, оставив все как было, даже не открыв ставни, будто заранее решила, что ничего не тронет, не спугнет покой вещей, всю зиму спавших во тьме.
