Он видел будущее в его отдельных знаках: в энергии того, что строилось, твердо опираясь на землю, на равнине, еще пустынной, но уже пересеченной прямыми углами будущих проспектов, намеченными тротуарами, рядами фонарей и кабелей для трамвайной линии, пробуравленной туннелями и подземными коммуникациями. Голую горизонталь особенно подчеркивала вертикаль стены, которую начали возводить, громадный покрытый лесами профиль того, что в скором времени станет Новыми министерствами{21} — а люди уже так их и называли, словно они существовали в реальности. На этих северных пустырях скоро вырастет другой город, более прозрачный, не похожий на Мадрид, хотя и с тем же названием. Островки будущего: слева от него, на другой стороне обширного пустого пространства, над рядом совсем молодых деревьев, которые обозначали, как толстые чернильные штрихи, северное продолжение бульвара Ла-Кастельяна, Университетский городок венчал оставленный в первозданном виде холм в сени черных тополей, у подножия которого располагалась Школа инженеров и огромный купол Музея естественных наук. Крошечные белые фигурки на бурых просторах спортивных площадок. Позднее сентябрьское солнце горит золотом в западных окнах. И вдруг он вспомнил то, что совершенно вылетело из головы: что в Резиденции нужно переговорить с Хосе Морено Вильей — он уже несколько недель назад просил прочесть лекцию об испанской архитектуре. Можно, конечно, приехав домой, позвонить ему по телефону, но Игнасио Абелю казалось более тактичным нанести визит. Морено Вилья был человеком сердечным и одиноким, очень формальным в стиле одежды и манерах, старше большинства своих знакомых. Письму или личной встрече он, разумеется, обрадуется куда больше, чем телефонному звонку. Морено Вилья живет в одной из комнат в резиденции, будто в келье какого-то комфортабельного светского монастыря, окруженный картинами и книгами, с меланхолией холостяка наслаждаясь присутствием иностранных студенток, наводняющих коридоры быстрым стуком каблучков, звучным смехом и разговорами на английском.
Недолго думая, Игнасио Абель свернул налево и поднялся по склону к резиденции, оставив в стороне здание Музея естественных наук и спортивные площадки, с которых доносились слабые аплодисменты и эхо голосов игроков. В закусочной между черных тополей, еще открытой, несмотря на осеннее время, радио, включенное на полную громкость, передавало танцевальную музыку, но за железными столиками почти никого не было. На входе в резиденцию ему сказали, что сеньора Морено Вилью стоит, по всей видимости, поискать в актовом зале. Подходя к нему, он услышал звуки фортепиано — мелодия тихо доносилась из-за закрытой двери. Возможно, не следовало бы ее открывать, рискуя что-то прервать, быть может репетицию или концерт. Он мог развернуться, но не сделал этого. Осторожно приоткрыл дверь и заглянул. Женщина обернулась на звук открываемой двери. Молодая, без сомнения иностранка. Солнце отражалось в растрепанных каштановых волосах, — откинув рукой пряди со лба, она повернула голову. Игнасио Абель пробормотал извинение и закрыл дверь. Удаляясь, он все еще слышал фортепианную музыку — сентиментальную и ритмичную одновременно. Если бы он больше никогда не увидел это лицо, то и не вспомнил бы его.
