Его думы вертятся вокруг безотлагательной срочности отъезда, он не затронут мороком пищеварения, тем состоянием послеобеденной каталепсии, в которое жара июльской сиесты и тяжесть в желудке от стряпни доньи Сесилии погружают обитателей дома каждое воскресенье. «Если уж у нас здесь так жарко, — непременно скажет кто-нибудь, обмахиваясь веером и погружаясь в сон, — то даже и представить страшно, что творится сейчас в Мадриде». — «Разница в температуре всего три градуса». Вчера, в субботу, прежде чем войти в вагон, он купил газету: в информационном сообщении о Совете министров не было ни слова по поводу слухов о военном путче. «Весь мир завидует благородному обычаю испанцев соблюдать сиесту». «У меня все из головы нейдет эта заноза, что наш мальчик так и не отведал сегодня моего риса». После такой долгой разлуки с Джудит он и представить себе не может, что через считаные часы обнимет ее, будет смотреть ей в глаза, слушать ее голос. «Он может еще приехать и съест его на полдник». Трепеща от нетерпения и желания, в доме мадам Матильды он нажмет на кнопку звонка, издающего поистине колокольный звон. «Это не то же самое. Рис уже размягчится, и весь вкус — как не бывало». Пройдет сквозь жаркий полумрак с ароматом духов и дезинфицирующего средства, толкнет дверь. «Твой рис не сравнится ни с чем, мама». Шелест голосов вгоняет в сон не хуже, чем стрекот цикад во время сиесты — в самый жаркий час дня. Игнасио Абель зашел в сумрачную и от этого относительно свежую спальню, надел чистую рубашку, галстук, лавандовым мылом тщательно вымыл руки, те самые руки, которым менее чем через пару часов предстоит ласкать Джудит Белый. Еще и еще раз, непроизвольно, бросает он взгляд на часы. Через открытое окно долетает скрип ржавых качелей, на которых качаются дети. Уже прозвучал, пока еще очень далеко, гудок паровоза? Нет, не может быть, до него еще полчаса. Еще будет время посидеть — в роскоши одиночества — на перроне, поджидая поезд. В этот момент его практически ничто не интересует. Только уверенное предвкушение плотской встречи с Джудит, все более близкой по мере того, как проходит минута за минутой. Он приедет в Мадрид, и развеется одуряющее напряжение пятничного вечера, отмененное июльской жарой и непобедимым ледником нормальности. Доберется до Мадрида, возьмет такси на пустой площади перед вокзалом и поедет, дрожа от желания, через обезлюдивший в летнее воскресенье город к дому мадам Матильды. Кто-то вошел в спальню, и он повернулся с тяжелым чувством, ожидая увидеть перед собой безразличное или оскорбленное лицо Аделы. Однако это оказался дон Франсиско де Асис, в рубашке без воротничка, в старых домашних тапках, в подтяжках, свисающих по бокам. Правда, лица его — такое серьезного, лица беспомощного старика — он не узнал. Перед ним не тот, кто еще совсем недавно так звучно втягивал в себя куриный бульон с рисом и обсасывал мелкие косточки цыпленка.
— Игнасио, не ездил бы ты лучше сегодня в Мадрид. Об этом тебе должна бы сказать моя дочка, но говорю я. Не уезжай. Пережди несколько дней.
— Мне завтра нужно быть на рабочем месте, с самого утра. Вы и сами знаете, что я не могу остаться.
— Кто знает, что будет завтра.
Защелкнул замочки лежащего на постели портфеля. Бумажник положил в один карман брюк, ключи от мадридской квартиры — в другой. Кое-какой запас времени у него еще есть, но он не может позволить себе пожертвовать и минутой. Время в наших руках. Он хочет выйти из комнаты, но дон Франсиско де Асис стоит в дверях — незнакомый, без намека на фарс в смазанных чертах лица, ниже его ростом, о чем-то просит. Вдруг исчез персонаж, разыгрываемый им на протяжении стольких лет, и вместо него глазам Игнасио Абеля предстал полумертвый от страха старик, который глухо, тихим шелестом о чем-то просит.
— Ты сможешь постоять за себя, а мой сын — нет. Мой сын ищет на свою голову несчастий, беды, если она еще его не накрыла, может, поэтому-то и не приехал сегодня. Ты мыслишь здраво, а он — нет, сам знаешь. Обещай мне, что если с ним что-то случится, то ты поможешь. Ты мне тоже сын, как и он. Ты стал мне сыном с самого того дня, когда в первый раз переступил порог моего дома. Что там кто думает или не думает — мне все равно. Человек ты хороший. И ты, как и я, знаешь: когда в людей стреляют, словно пауков каблуком давят, — ничего путного не жди. Об одном тебя прошу: когда будешь в Мадриде и узнаешь, что мой сын влез в какую-нибудь историю, ты ему помоги. У тебя получится. Когда вернешься?
— В четверг вечером. Самое позднее — в пятницу.
— Ты — хороший человек. Привези его с собой. Сыну уже под сорок, но он хуже ребенка. Без царя в голове. Чего нам себя обманывать? У него никогда и ничего не будет путем. Но пусть, по крайнем мере, с ним ничего плохого не случится. Чтоб живым остался. И чтоб сам никакого зверства не совершил. Не бросай его.
— Да я-то что могу сделать?
— Ты можешь дать мне слово, Игнасио. Большего я у тебя не прошу. Дай мне слово — я и сам буду спокоен, и мать его успокоить смогу.
— Даю вам слово.
