Больше он ее не увидит — никогда. Он ощутил это чисто физически, как ощущаешь укол или боль в желудке; как вдруг теряешь равновесие, не найдя в темноте ступеньку; как тот внезапный ужас, который охватывает тебя, когда вроде бы уже засыпаешь, но твое сердце вдруг на секунду останавливается, пропускает удар. Знание это пришло к нему, когда предвкушение удовлетворения желания стало замещаться сомнением, пока поезд шел по предместьям Мадрида, когда, стоило заскрежетать тормозам, он выпрыгнул из вагона и, лавируя в заполнившей перрон толпе, поспешил к ближайшему выходу в город и стоянке такси. Джудит назначила встречу, но о цели ее он не знал, не знал, станет ли она прощанием или ознаменует примирение. До тех пор пока до условленного времени не осталось считаных минут, он и не думал о том, что Джудит может не прийти. Она была столь желанной, что разум его просто не вмещал такой несуразной мысли: он ее не увидит после этих бесконечных дней разлуки, после напрасных попыток дозвониться и множества оставшихся без ответа писем. Он то и дело натыкался на людей в вестибюле вокзала, где потолочным вентиляторам никак не удавалось разогнать горячий густой воздух. Еженедельная воскресная толчея тех, кто возвращался в столицу из загородных поездок, имела на этот раз малоприятный привкус нахальства и мятежа: красные платки на шеях, напоминавшие гимнастерки рубашки с огромными кругами пота под мышками, юные мужчины и женщины, слившись в бесстыдном сексуально-революционном порыве, скандируют лозунги, подогреваемые тем, как их много. Он всем телом чувствовал наглые взгляды на своем галстуке, на своих туфлях, на всей своей, несомненно, буржуйской фигуре. Впрочем, чтобы вызвать их недоверие, хватило бы одного его возраста. Как же далек он от этих юнцов, влезавших в вагоны поезда на каждой станции в Сьерре! Далек не от свойственного им любования собой или экстремизма в политике, но от самой юности. Слух наполняют крики уличных торговцев, гудки поездов, звуки гимнов, обрывки чужих разговоров. Чувство менее определенное, чем если бы неожиданно кольнуло в желудке или в боку: давит в висках, влажнеет от пота рубашка, ободок шляпы врезается в лоб, узел галстука стиснул шею. Мальчишки в фуражках и лохмотьях попрошаек громко рекламируют вечерние газеты, потрясая большими и свежими, только из типографии, страницами с еще не просохшей краской огромных заголовков. Из репродукторов доносятся объявления об отправлении поездов. Где-то в дальнем конце вестибюля он смутно различает группы штурмовиков и вооруженных людей в гражданском. Если его остановят, то потребуют предъявить документы или станут расспрашивать, и он упустит шанс взять такси. Таксомоторы — первое, что исчезает при подобных столпотворениях. Столько вооруженных мужчин, но мало тех, кто в форме. Мужчины с винтовками и в альпаргатах выкрикивают распоряжения, не вынимая изо рта цигарки. Парни с винтовками в руках и пистолетами, заткнутыми за ремень брюк, с красными или черными платками на шее. Поезд шел ужасно медленно — на часах уже начало восьмого, и Джудит, должно быть, теряет терпение. Если ему повезет, если подвернется такси, то у мадам Матильды он будет в половине восьмого. Неплохо бы позвонить из уличной кабины или воспользоваться телефоном в привокзальном кафе, чтобы сказать, что опоздает. И он идет искать телефон. А пока движется к выходу, прощупывает бумажник, ищет по карманам монетки. Но ведь если задержаться, пытаясь позвонить, а телефон, например, будет занят или окажется неисправен, то будет потеряно драгоценное время. Тучного, хорошо одетого мужчину — сейчас он шел впереди него, а прежде они ехали в одном вагоне — остановили и стали обыскивать. Его бумажник, монеты из него и ключи со звоном упали на пол, и на них тут же ринулась целая туча воришек, кулаками оспаривая друг у друга добычу, — под громкий хохот вооруженных людей. Штурмовики, стоя совсем близко, смотрят, но и только. «Это самоуправство! — повторяет тучный, красный как рак господин, когда Игнасио Абель проходит мимо, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. — Неслыханный произвол!» Игнасио Абель прибавил шагу и сжал зубы — сердце молотом колотится в ребра. Если его сейчас остановят, если он не поймает такси, то потеряет Джудит Белый навсегда. Вся его жизнь, быть может, зависит теперь от одной-единственной минуты. Из кузова резко затормозившего грузовичка спешно сбежавшиеся продавцы газет выгружают большие пачки. Ему удается купить газету, и он по диагонали просматривает ее, почти бегом приближаясь к стоянке таксомоторов. Правительство Республики держит ситуацию под контролем и пребывает в уверенности, что через несколько часов будет иметь возможность обратиться с заявлением к народу о полном владении ситуацией. Синтаксисом, видно, они сейчас владеют не в полной мере. Но ведь и Джудит, скорее всего, не сможет приехать вовремя. Что, если она тоже застряла где-нибудь на другом конце города, где ни трамвая, ни такси, так что ей пришлось пойти пешком, и ее мог остановить такой вот вооруженный патруль, и ей, наверное, страшно. «Мадридцы встречают овациями вооруженные силы управления безопасности и Национальной гвардии». Впрочем, она ничего не боится, к тому же — иностранка. Точно загорится желанием увидеть все своими глазами, чтобы потом написать хронику событий. Или она, что тоже может быть, и вовсе уже уехала из Мадрида. Друзья из американского посольства предупреждали ее, что дальнейшее пребывание в Испании может оказаться небезопасным. Филипп ван Дорен приглашал отправиться с ним в Биарриц в конце июля. «Мне бы очень хотелось поехать с тобой, но больше я не могу желать невозможного». Ван Дорен тогда улыбался, жестом презрительным и не совсем мужским отвергая любую сколько-нибудь серьезную опасность, как будто отгонял от себя столб табачного дыма. «Пока они таким образом убивают друг друга, да еще по очереди, ничего не случится. Один коммунист — один фалангист; одна работница — один хозяин; в католических странах умеют устраивать пафосные и очень выразительные похороны, даже анархисты подражают католикам: с какой помпой провожают в последний путь каждого из своих, и разве не все они толкуют о жертвах и мучениках, профессор Абель? Контролируемое кровопролитие гарантирует общественный мир и спокойствие». И ему вспоминается пролитая кровь того то ли фалангиста, то ли коммуниста, что майским вечером продавал газеты на тротуаре улицы Алькала: алая лужа, поблескивающая на солнце, липкая, пачкающая все вокруг, вытекающая из черной дыры кровь. Кровь мучеников. До последней капли крови. Кровью смыть бесчестие. Он выходит из здания вокзала без проблем, его никто не остановил: глаза в пол, портфель зажат под мышкой, газета в потной руке. Генерал Кейпо де Льяно{120} своим личным приказом ввел в Севилье военное положение незаконно. На стоянке ни одного такси. С рассветом будут предприняты самые энергичные меры в отношении очагов мятежа. Время, минута за минутой, уходит, Джудит сидит в кресле, не на постели, одетая, не как это бывало прежде, когда, не желая терять ни минуты, она снимала с себя все до последней нитки раньше, чем он входил в эту спальню, почти слепой со света в темной комнате. Больше никогда он не увидит ее обнаженной. Эта мысль огорошивает его резким ударом, стискивает спазмом боли. Союз трудящихся объявляет всеобщую забастовку во всех населенных пунктах, где установлено военное положение. Воображение терзает, подбрасывая визуальные подробности того, чего он больше не увидит. Светлые волосы Джудит на фоне закрытого ставнями окна, отражение ее фигуры в большом зеркале против постели, ее скрещенные ноги, вьется струйка дыма сигареты, которую она механически зажгла, но не курит: она страдает от жары, она устала ждать. На яхте вспыхнул пожар, и чтобы огонь не перекинулся на другие суда, предпринимаются усилия затопить ее с помощью подлодки. Американское нетерпение, должно быть, побуждает Джудит поглядывать на часы, раскаиваясь в том, что пришла на свидание, наверное вовсе для нее нежелательное. На площадке перед вокзалом, затопленной жаркими лучами июльского солнца, послышался звук, похожий на взрыв петарды, и кто-то что-то прокричал Игнасио Абелю, махнув от вокзальных дверей рукой. И он, недолго думая, бросается на землю, не выпуская из рук портфеля, и прикладывается лицом к неровностям брусчатки. Прямо перед ним лежит мужчина, обеими руками накрыв голову. Грудь чувствует вибрацию земли от движения поезда. Чуть дальше, в тени полотняного навеса кафе, несколько человек укрылись за спиной мужчины в майке и с ружьем, его дуло нацелено на террасы напротив. Люди рыскают глазами по сторонам, будто забежали под навес укрыться от внезапного дождика, а теперь настойчиво выискивают в небе признаки скорого прояснения. Одиночные выстрелы сменились очередями, после чего наступила тишина. Словно по команде, Игнасио Абель и мужчина, растянувшийся перед ним, поднимаются, отряхивают одежду, а те, кто прятался под тентом кафе, уже разошлись, оставив в полном одиночестве человека с ружьем, который по-прежнему целится, но теперь в другую сторону. Машины начинают двигаться. Но одна женщина не встает. Она лежит не вниз лицом, а на боку, будто прилегла отдохнуть, вздремнуть перед вокзалом. К ней подходит мужчина — спокойный, с любопытством, без излишней тревоги. Тот самый толстяк, которого обыскивал патруль. Остановившись подле лежащей женщины, толстяк достает белый носовой платок: каким-то абсурдным образом Игнасио Абелю подумалось, что тот собрался стереть пот с многочисленных складок на шее. Однако тот принимается этим платком размахивать, взывая о помощи, но ни один из автомобилей, которые едут рядом с лежащим телом, даже не притормаживает. Глаза его встречаются с глазами Игнасио Абеля: толстяк сразу его узнал — они же ехали в одном вагоне, и, судя по внешнему виду, он свой, потому как в костюме и при галстуке, потому как примерно его ровесник, значит, можно рассчитывать на его помощь. Однако Игнасио Абель отводит взгляд и начинает махать внезапно появившемуся такси, жестами подзывая его к себе. Перехватывает взгляд водителя, изучающего его в зеркало заднего вида. Ощупывает лицо — на пальцах кровь, на скуле ссадина. По-видимому, разодрал кожу, приложившись к булыжной мостовой. Если не обращать внимания, кровь закапает рубашку и светлую ткань летнего пиджака. Портфель при нем, но шляпа и газета потеряны. Толстяк, с безвольно обвисшими руками и бесполезным платочком в одной из них, молча наблюдает за тем, как Игнасио Абель садится и такси уезжает. «Не появись вы прямо передо мной, я б нипочем не остановился. Сейчас вот довезу вас, куда скажете, и домой. Похоже, что тут либо пулю в лоб схватишь, либо машину отнимут, неизвестно, что и хуже. Но я-то вижу: вы — человек приличный, вот и пожалел, да и не сбивать же живого человека… Для Игнасио Абеля слова таксиста тают в воздухе, подобно видам за окном, воспоминанию о перестрелке и о том, как он, такой уязвимый, лежал ничком на земле на огромном открытом пространстве. — Все одно и то же: в тридцать втором, с Санхурхо{121}, потом в тридцать четвертом, с этой историей в Астурии{122}. Как по графику — через год… — Таксист не отступается, поглядывает в зеркало заднего вида на лицо этого упорно хранящего молчание пассажира, так хорошо одетого, что он, вероятно, симпатизирует мятежникам и как раз по этой причине и молчит. — Возле О’Доннелл, видать, чуток потише, но кто ж его знает? Я-то от греха подальше сейчас домой поеду, а завтра-то Господь уж управит, может, все и утихнет, хотя, честно сказать, лично я все это вижу скорее в черном свете, чем в радужном, а вы как?..» Распадающиеся слова, исчезающие сгустки ощущений, он то и дело смотрит на часы, и его всякий раз охватывает тревога, когда водитель давит на тормоза, и кажется, что они напрочь увязли: автомобиль окружают какие-то странные толпы; таксист жмет на клаксон — по капоту и корпусу машины яростно стучат; грузовик с открытым кузовом, плотно набитым людьми с флагами, преграждает путь (люди выглядят усталыми, словно в стародавние времена карнавальных шествий); похоже, не судьба им сегодня выбраться из центра на широкие магистрали района Саламанка по ту сторону парка Ретиро, туда, где в окружении зелени на улице О’Доннелл скрываются небольшие отели, которые неизменно с прошлой осени служат предвестниками его скорой встречи с Джудит Белый на той дальней, слабо застроенной, мадридской окраине, где можно не опасаться, что кто-то увидит, как он и она входят в дом мадам Матильды или выходят из него — тайком, поодиночке, в нетерпении от страстного желания или рассеянно щурясь от дневного света после одно- или двухчасового пребывания в сумраке.
